Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

горечь

... на горе свистнет

Я никогда не понимала, что значит "бороться с раком". Бороться можно с собой, преодолевать каждодневные трудности. С раком борются медики. С раком со-существуют.

В начале февраля моя почти двухлетняя дочь в очередной раз отказалась спать днем. Я и так, и эдак ее укладывала - ни в какую! К тому моменту мой муж отсутствовал по работе около четырех недель, все из которых мы с дочерью провели вдвоем - бабушек у нас в пределах радиуса интернета нет.
Так что уложить ее спать было делом принципа. Чтоб не сойти с ума, как мне казалось, передохнуть в течение дня и выпить чай с какао.
Когда фокус не удался, я хорошенько рявкнула и даже чего-то там пустила слезу. Потом мы быстро помирились и поехали в зоопарк.
Вечером у меня заложило уши. "Дооралась", - мрачно резюмировала я.
Через день пропала чувствительность в кончиках пальцев - сначала в одном, потом в другом, потом в лице, потом на затылке.
Мужа не было, приехать он должен был в пятницу 13-го.
Во вторник я вдруг стала "уплывать". Это было перманентно пьяное состояние, потеря равновесия, вертиго. В четверг вечером я была не в состоянии приготовить себе ужин; со среды мы не выходили с дочкой на улицу.
В пятницу приехал муж и, переночевав, повез меня в больницу на томографию.
Томография "что-то показала", меня оставили на МРТ. Суббота, день Св Валентина, техника вызывали из дома...
Через полтора часа вся моя жизнь оборвалась: у меня нашли опухоль мозга.
Из одной клиники меня перевезли в другую на машине скорой помощи. Парамедик был молод и красив, как бог, красив до того, что я даже тогда умудрилась это отметить. Он мне сочувствовал - это было видно - и не лез с разговорами, хотя и сидел позади меня все тридцать минут дороги.
Вначале на меня обрушился животный страх смерти - настолько сильный, что стало трудно дышать. Я бы вышла в окно от ужаса, если б могла, но я не могла - меня надежно пристегнули к носилкам.
Потом я подумала о том, что моя дочь меня даже не вспомнит в силу возраста - и вот тут в дело вступили не только инстинкты, но и мозг, и мне захотелось выть, хотя еще минуту назад казалось, что хуже уже не будет. Еще я не могла понять - почему небо по-прежнему синее и машины вокруг едут так невозмутимо...

Это было первое, что меня поразило - топ ЖЖ продолжал писать какую-то хуйню, в почту по-прежнему приходили рассылки на магазины. За стеклянной стеной интенсивной терапии ходили совершенно здоровые люди - посетители, и многие из них смеялись, приносили на выписку шары и цветы, и я их начинала ненавидеть, что вот они такие здоровые и такие счастливые, а я после срочной операции, где мне череп, между прочим, сверлили, могу только сидеть...
Стоп, сказала я себе, вот до этого опускаться нельзя, до ненависти этой, до низменного... Тем более - и это мне стало ясно и очевидно вдруг, как день, - с ними завтра может случиться абсолютно то же самое...

А еще через две недели я стала с удовольствием читать хуйню из топа, только чтоб отвлечься, чтоб вынырнуть хоть ненадолго из этого липкого кошмара, в котором мне теперь предстояло жить каждую минуту и секунду жизни, и всей моей семье тоже. Вся эта дребедень про жопы от Миро или котят Варламова здорово отвлекают, когда ты тонешь в кромешном одиночестве и спишь по 4 часа в сутки.

Удивительно, что даже в этой ситуации ты всем и вся должна! Должна быть сильной, бороться (опять бороться), улыбаться, плакать не сметь, у тебя ребенок, у тебя муж, у тебя родители, рыбки, кошка, помидоры прокисли в холодильнике, пока ты тут прохлаждаешься по больничкам, ты просто должна - и точка, без вариантов. Хоть бы один человек написал: вой в голос, плачь, будь собой...

А потом начинают присылать ссылки на статьи. И я лично верю, что люди делают это от чистого сердца, но...
Смысл всех этих статей сводится к одному: ты говно. Ты неправильно живешь, неправильно мыслишь, неправильно чувствуешь и вообще у тебя все неправильно. Потому что у тех, кто правильно думает, живет и чувствует, такого не случается. Они живут долго и счастливо и умирают в один день. А вот тебе, говно ты эдакое, срочно надо научиться думать так и вот так, тогда ты выздоровеешь. Ах да, ну и еще ты, разумеется, должна - быть сильной, верить, ну и далее по списку, и вот тогда-а!..
Сделайте одолжение, если у ваших родственников или друзей случится терминальный рак, не шлите им подобных статей. Им, вашим родственникам и друзьям, и так тухло, без опускания головой в лужи словоблудия.

Люди резко делятся на две категории: одни начинают тебя хоронить, другие усиленно отрицают даже гипотетическую возможность смерти и отказываются это обсуждать. И те, и другие ставят в тупик. Темы для разговоров стремительно исчезают. Как результат - чудовищное одиночество и невозможность хоть с кем-то поговорить. Одни тебя уже вычеркнули, другим ты "должна (см. выше) и точка".


Резюме не будет. Будут посты по теме.
Привет. Давно меня не было.
Flying Free

Признание

У нее сегодня новые мягкие гольфы. Кстати, мягкими они бывают только первые дни после покупки. Потом сминаются, появляются катышки. Но сегодня они совершенно новые пока, до колен, в красную полоску, с пальчиками, как на перчатках. И плевать, что на ней брюки и кеды. Зато тепло.

- Не забудь расставить на столе свечи!
Это говорит мадам Сесиль. Она кудрявая, как молодой барашек, полная и смешливая. У мадам Сесиль есть изумительное качество - тут же наполнять собой все пространство, подчинять его. Там, где она появляется, люди начинают улыбаться.
Мадам Сесиль любит собирать красивые листья и делать из них гербарии. К Рождеству все без исключения получают от нее собственноручно сделанные открытки с ангелами. Ангелов она тоже рисует сама. Они как один кудрявые, полные и смешливые.

- Я не могу найти скатерть, ну ту, в мелкую розочку.
А это Вера. Она и сама мелкая, как розочка. Ее редко замечают, что даже странно, учитывая эти огромные прозрачные глаза и крупный рот, по всем признакам - канон красоты.
Вера любит читать в сумерках и коллекционирует желтые пуговицы.

Сейчас, вот уже скоро, должен появиться ОН. ОН прекрасен. ОН всегда такой... такой... Да что пытаться описать!
На ней сегодня новые гольфы и шальной весенний ветер в голове, хотя на дворе поздний ноябрь. Сегодня она скажет ЕМУ самое главное. Минут через пять.

Дома ждет кот. Надо будет зайти на обратном пути в продуктовый и купить ему полкило сосисок. У них с котом взаимопонимание: он большой и толстый, она худенькая и веселая; он спит в ее ногах и не злится, когда она хватает его за лапы и переворачивает на спинку, а она не злится, что он иногда будит ее по ночам заунывным "а-у.. А-А-А-у!!!". У котов ведь тоже бывает бессонница и тоскливые мысли. Сегодня утром она проснулась и сразу поняла, что кот хочет сосисок.
Боже, да что за мысли в голову лезут в самое неподходящее время-то, а!
Вот! Вот ОН, входит своими стремительными шагами, весь подается вперед, будто вот-вот сорвется с места, как самолет, и побежит. Такие люди называются перспективными. Они никогда не оборачиваются.

И она решается, наконец!
- Я тебя люблю! - говорит шепотом. Потом смелее, громче. - Пусть это глупо, ведь кто ты, а кто я...
У него даже глаза округляются от удивления.
- Мы ведь почти незнакомы.
- Это неважно, - говорит она, - часто запоздалая любовь овладевает человеком с необыкновенной силой.
(Фраза, конечно, не ее, взята из французской книги... Она так часто делает - выписывает в тетрадку красивые выражения и придумывает им потом обстоятельства и героев..
Боже, боже, да что это за мысли приходят сегодня! Сначала сосиски, теперь вот фразы. И это посреди любовного призания!)
- Это бывает, - соглашается он. За ними наблюдают мадам Сесиль и Вера, делая совершенно незаинтересованный вид.
А она уже почти кричит:
- Быть может, ты найдешь для меня время, час - а даже пусть минуту, и мы...

Зал взрывается аплодисментами. Падает занавес. Актеры стаскивют парики. Мадам Сесиль превращается в Сашу и стирает грим. Вера уносит реквизит.
ОН проходит мимо нее и бросает зло:
- Хреновый из тебя суфлер. Чего орешь-то? Первые ряды наверняка слышали! Смотри, я тебя в последний раз предупреждаю!

... По дороге домой она заходит в магазин и покупает коту сосиски. Неоновая вывеска бледно отсвечивает в лужах.
Моросит дождь.

елка для сказок

Кузькина Мать!

У меня никогда не было хобби. Ну вот как у остальных: собирать кораблики в стеклянных бутылках, забытые кем-то книги на лавочках городских парков, пожелтевшие по краям ноты Моцарта, оставшиеся от пра-пра...
Возможно, просто никогда ничто не интересовало всерьез. Хотя я, разумеется, предпочитаю не думать об этом, ведь когда не интересуешься - это само собой означает, что ты человек недалекий. Кому же хочется быть недалеким человеком?!

Сегодня я проснулась от стегающего окна осеннего ливня. Кстати, у нас очень поздно наступает осень... До середины ноября держатся на ветках закручивающиеся коричнево-желтые листья, а если как следует рассмотреть те, что уже опали, то под верхним слоем легко проглядывается россыпь симпатичных дружных поганок. Они здорово пахнут! Честное слово.

Так вот, сегодня я проснулась от шума дождя. Лежала, смотрела в окно на монотонное темное небо и чувствовала - надо бы к ней сходить. Давно не виделись.
Положа руку на сердце: часто ли вы навещаете людей, от которых вам ничего не нужно? Часто ли встаете утром и думаете: "А зайду-ка я!.."

А потом зазвенел комар. Перепутал времена года. Он бился о стенку где-то неподалеку и, казалось, жаловался, причитал, искал выход из комнаты и поесть его не интересовало.

Я попыталась было найти щекой прохладный кусочек подушки, чтобы отвернуться от комара с его безнадежной грустью, от холодной стенки и тревожного сна, который мне навернка снился до того, как постучал дождь, закрыть глаза и представить себе что-нибудь хорошее - например, маму или купленный на завтра кусочек торта - однако сон уже бился о стену вместе с испуганным комаром, пытаясь вырваться, и мне было слишком лениво вставать и ловить их обоих в темноте.

Так всегда. Абсолютно, бесперспективно,чудовищно всегда. Неинтересно. Чем старше становишься, тем меньше комаров желают тебя откушать.

* * *

Утром я встала, набросила свой клетчатый дождевик, взъерошила волосы и вышла в день, призрачно дрожавший в стекающих с крыш струях.

Итак, о хобби. Я, конечно, пробовала делать корабли из пенопласта и ниток, как дядя Виталика. Ну там, знаете, воткнуть по периметру гвозди, обмотать их, мачту приладить... Только получалось убожество, километры ниток тратились впустую, а папа не могу понять, куда девались гвозди из Волшебной Банки со всяким Барахлом.
Потом я пыталась лепить чертей из глины, как дядя Сергея. Но получались лишь колбаски...

Я думала обо всем этом, идя по мокрому перелеску. Вокруг было тихо и сказочно. Иначе и быть не могло, учитывая ту, что жила там.
Оранжевые деревья, продрогшие после ночного дождя, стояли неподвижно. И еще ощутимо пахло зимой.

По дороге я видела большую паутину, на которой, нанизанные, сверкали капли и сидел страшно рассерженный голодный паук.

Наконец, я выкатилась, дыша, как паровоз (пора заняться спортом!), на берег круглого озерца. В него убегали мостки, где-то там (я знала) стоит выцветший таз. Мимо, как по льду, проскользила водомерка, потерявшаяся во времени, как утренний комар. Если собрать всех, кто живет не в том месте и не в то время, появляется вечно не в том сезоне, говорит не с теми людьми - то можно написать большой интересный рассказ. Для которого у меня точно не хватит воображения.

Из домика шел дымок. Пытаясь отдышаться, я смотрела на него, облокотившись мокрым плечом о дерево. Она была там, точно-точно. Хлопотала по хозяйству. Наливала в цветастое блюдечко молоко для кошки, которой не было. Пекла блины для гостей, которые не заходили. Пыхтел чайник, просыпалась на окне герань в голубых горшках; высовывалась из ходиков кукушка, оглядываясь удивленно, будто никогда тут раньше не была, замирала на миг и вдруг, захлебываясь, начинала куковать.

Кузькина Мать!

Волшебная, чудесная, добрая, мечтательная - Кузькина Мать! Совершенно в своем мире, в своих мыслях. И - со своим хобби.

- ... Слушай, ну тебе же скучно тут одной, да? - спросила, надкусывая ажурный блинчик.
- Одной?! - она аж задохнулась от возмущения. - Я не одна! А кошка?
В углу стояло блюдечко... в общем, как обычно, я же говорила.
- Ну да, кошка. Точно.

Ее глаза смеялись, будто говорили: "Давай, давай! Веришь?"
За окном поднимался сырой туман и медленно тянулся на север.
Она вдруг сорвалась с места:
- Ветер!

Ага. Давно следовало рассказать... Это все хобби. Странные хобби странных людей.
Словом, она собирала ветер. Десятки прозрачных пакетов с самым разным ветром, отсортированные по направлениям: юго-восточный, западный, какой там еще.. Целый амбар, заваленный пакетами с сомнительным содержимым. С наивоздушнейшим содержимым на свете.
Пока я медленно соображала, она уже вошла в двери, помахивая шуршащим кульком, раскрасневшаяся от радости.
- Первосортный! Осенний туман, северное направление.
Почему каждый раз в этом доме у меня возникает ощущение, что я схожу с ума?

Мы помолчали. Она надписала пакет и сунула его за печку. Мне показалось, что с печи недовольно спрыгнула потревоженная кошка. Пора было трогаться обратно, осенью так рано темнеет.

- Ну зачем тебе это, зачем? - вдруг спросила я. Признаться, это давно уже мучило. Хотя скажу тоже - неразгаданная тайна века!
- А я.. - она перевела глаза на герань. - Я делаю оттепели, вот! Чтоб распускались подснежники! И заморозки осенью, чтоб засыпали ландыши. Кстати, ты знаешь, что я люблю цветы?
- Эта-а-а.. - промычала я тупо.
- Что значит "это"? Просто открываю пакеты с нужным ветром, он вырывается на свободу и - раз!
- С ветром одинакового... ыы... направления?
Ее глаза снова смеялись. Она наклонилась ко мне и прошептала:
- А тебя никогда не интересовало, как могли бы иначе помещаться все эти ветра в моем амбаре?

Ну конечно. Все верно. Ветра в амбаре. Ничего чудесного, в конце-то концов.
Перед уходом она сунула мне в руку пакет без подписи. Подмигнула: дома, мол, поймешь.

... А уже в городе, проходя через притихший парк, ожидающий чего-то важного, я вдруг увидела на скамейке позабытую кем-то книгу. Первый раз в жизни, между прочим.

- Странно, - сказала мама, пришедшая вечером с работы, - на улице падает первый снег, а дома весна и пахнет фиалками.
- Действительно странно, - ответила я, переворачивая страницу.

горечь

(no subject)

Однажды мягким июльским утром, когда небо только одним краем окунулось в розоватый призрачный свет, он свесил с кровати ноги и оглянулся в неясном волнении.
Что-то было в воздухе... Истерически кричали непроснувшиеся еще гигантские белые чайки. Требовательно взвизгивали такие же гиганские крапчатые птенцы. И над всем висело прохладное мутное зарево.

В сущности, мы могли бы назвать его любым именем: Сергеем ли, Джонатаном, Сури... А пусть, впрочем, будет Джонатан. И внешность могли бы придать любую: рыжую, седую... Это неважно.
Важно то, что, как бывает в жизни любого человека, он проснулся и понял: всё.

За дверями никого не было: в полшестого утра в субботу люди спят, и снова неважно, где они: в Африке ли, Европе. Он положил ключ под коврик и шагнул в воздух, будто в воду, окатившую неожиданным щемящим чувством в груди, залепившую глаза, когда хочется крикнуть: "А-а-а!" - и подпрыгнуть дельфином на полтора метра вверх.

Город серьезно навис над гаванью грудью, придавив ее и подчинив. Эти прибрежные города, они всегда одинаковые, всегда белеют ребрами низких домов, хвастают друг перед другом кирпичного цвета пологими крышами. Этого не замечаешь сначала, и лишь потом, на расстоянии, сравниваешь вдруг, как моложавую жену и молодую любовницу, и испытываешь приступ совести, и даришь городу, как и жене, ласки почти такие же, с почти такими же ощущениями...

Он (мы ведь условились, что это Джонатан, не так ли?) шел все дальше и дальше за город, спускаясь по асфальтированному шоссе вниз, сворачивая то влево, то вправо, пока уже и сам не мог точно сказать, где находится. И море тоже ласково шумело то слева, то справа, и звало, и манило, и навевело воспоминания из детства, и подкидывало услужливо отрывки из Сетона-Томпсона, когда хочется убежать, убежать из родительского дома, захватив лишь самое необходимое, из которого главное - тетрадь, где круглым старательным почерком отрывки - как определить размер собаки по следу, как сложить хижину. Самое главное, что может пригодиться человеку в жизни.

Он потом не мог бы уже точно сказать, место ли его позвало. Оно было сердитое, шершаво-песочное, каменистое. Где-то в нескольких метрах покорно склонялись драные пальмы, а низко в небе ниоткуда появлялись и исчезали грандиозные кучево-дождевые облака.
Он думал - что выбрать? Берег, где всегда можно наблюдать рассвет, или подтопленную низину, где открывается сказочный вид на закат?

... Мало-помалу на берегу выросла хибарка. В ней было самое необходимое: место для гипотетической кровати, чайник и ступени, на которых по вечерам можно было бы сидеть и глядеть в небо, слушать прибой и ни о чем особенно не думать.
Где-то далеко остались дни недели, работа, пьяная молодежь в три часа ночи под окнами. Остались газовые плиты, и зонтики, и пластмассовые бутылки воды, и электророзетки, и одеяла.
Чайки прилетали к нему по взмаху руки, а на горизонте теперь вырисовывался полосатый маяк.

Однажды перед сном он, как всегда, поглядел в пустой проем окна в ту сторону, где должны были стрелой под острым углом уходить вдаль шхеры. И вдруг счастье навалилось на него тяжело и тесно, подступило и сжало горло, впилось в легкие, придушило.
"Что там, на другой стороне неба?" - думал он невпопад и представлял, как кто-то тоже глядит на него оттуда и плачет крупными мальчишескими слезами.

А утром на ступеньках сидело Летнее Счастье. Оно насвистывало какой-то мотив, и он мог побиться об заклад, что где-то в многочисленных карманах Летнего Счастья тихо бряцала коробочка с рыболовными крючками.
Летнее Счастье всегда отличается от любого другого. У него мягкая беззлобная улыбка, пьяный от радости взгляд и всегда красные от солнца щеки. У него стоптаные шлепанцы, бог знает чем набитые потертые брюки и выгоревшие волосы.

Он (Джонатан, так ведь?) сел рядом со Счастьем на ступенях, поглядел в сторону шхер и увидел, что прилив совсем залил их, только вода барашками пенилась вокруг, дополняя последние штрихи.

Прошел месяц. Отчетливо повеяло прохладой. Кучевые облака редко, но сменялись зыбкой и вроде бы тонкой сплошной облачостью.
По утрам Летнее Счастье всегда бросало в залив плоские камешки. Замечательно бросало! Они прыгали - шлеп, шлеп! - и в итоге ныряли с размаху, как умелые спортсмены, в прохладную серебрянную глубину.
А после обеда они ели малину, клубнику и еще какие-то темные, почти черные ягоды. Счастье их откуда-то брало. (Когда есть Счастье, то вообще неясно, что и откуда берется, кажется, что все так было и будет, и что все это совершенно естественно и нормально.)

Однажды он проснулся и увидел, что на ступенях рядом со Счастьем сидит Легкая Грусть.

Что бы кто ни говорил, я утвеждаю: Грусть рано или поздно находит Счастье. Это другая Грусть: она легкая, как паутинка на ветру, она тонкая. Она вплетается в волосы, пальцы, мысли. Она почти незаметна. И все-таки она есть.
Эта Грусть всегда приходит в конце августа. У нее вкус соленой от воды и горячей от загара кожи (даже ночью!). Она ненавязчивая, но привязчивая. Она будто говорит: "Все. А теперь - подводи итоги". И тогда хочется взять тетрадь в клетку, открыть на третьей странице и написать: "Что у меня случилось этим летом?". И потом зажать в потной ладони карандаш, глядеть в окно, облокотившись о руку, и не вспоминать.

Августовская Грусть не умела бросать камешки. Она варила варенье, пекла по вечерам потрясающую оранжевую картошку, похожую на тыкву, аккуратно разглаживала на животике складки одежды и смотрела широко и открыто своими переменчивыми глазами.

Он (Джонатан, значит?) садился между ними, глядел то в черную пропасть ночи, то в сверкающее небо и снова думал - что там, на другой его стороне.

... А однажды он проснулся и снова почувствовал: вот оно. Как тогда, в самом начале, и все-таки по-другому.
Осторожно, боясь потревожить свое Летнее Счастье и Легкую Грусть, он подошел к окну с другой внутренней стороны дома. Он знал, что их уже нет. Они ушли, растворились. И все-таки тихо, чтоб не разбудить, перелез через подоконник и пошел по песку в ту сторону, откуда так легкомысленно (легкомысленно ли?) бежал столько недель назад.

Потому что боялся, что, выйди он за порог, то на ступенях увидит Осень.

горечь

Летняя свирель

Я его все-таки поймала.

Хотя начать, конечно, следовало бы не с этого.
Начать следовало с липкого и густого, как карамель, лета, солнца в зените, бритвенно-острой, высокой, по пояс, травы, кишащей кузнечиками, и всепоглощающей восхитительной лени. Такая лень бывает только в детстве и потом еще раз, спустя десяток лет, после сданных последних университетских экзаменов, когда позади остаются парты, звенящая от усталости голова, а впереди - пугающая незнакомая жизнь, где за два шага уже ничего не видно.

Я совершенно ничего не делала. Утро наступало резко: сумерки прорезал петушиный крик, надрывный до невозможности, вслед за ним раздавались шаркающие по деревянным ступеням шаги и всхлипывающие звуки водокачки. За окном взрывались щебетом птицы, и становилось отчетливо ясно, что пора вставать.

Схватив удочку, я кувырком летела вниз, к реке, обжигаясь о крапиву и по колено утопая в росистой зелени, под крики тетки, у которой гостила:
- И это - девочка? Это - не девочка! Это даже не мальчишка! Тебе двадцать лет! И - рыбачить?!

Боже мой, мне было двадцать лет, я была совершенно одичавшей и одновременно счастливой от этого ленивого лета, от лишенного общения медленно катящегося времени, от тишины деревни, где остались одни старики, от быстрой чистой речки.
От своей молодости и здоровья.

К обеду рыба переставала клевать и на меня опускалась дремота. Развалясь под деревом, подложив под голову книгу вместо подушки и почти не удерживая больше в руках удочку, я смотрела сквозь ресницы на серебристую воду и иву, полоскающую в реке свои ветви, и почти не замечала, как засыпала.

Потому что ночью спать было совершенно невозможно!

Едва на деревню валилась темнота и гасли окна, как тут и там начинало твориться странное. Тренькали телефоны, стучали в ставни, брехали ни с того ни с сего собаки.
Я слышала, как за стеной тяжело вздыхала тетка и, все так же привычно шаркая до кухни, поднимала трубку. Телефон молчал. Тетка, видимо, крестилась, бормотала что-то в полголоса и громко пила воду.
После этого уже можно было спать. Никто больше не звонил и не стучал.

Но я его все-таки поймала. Он прямо же по-детски просчитался. Или, может, не ждал, что я окажусь на пороге и вывалюсь прямо в пасть прохладной ночи в одной пижаме.

В сущности, ему можно было дать лет восемь. Максимум - десять. Круглое добродушное лицо, ржаные волосы и - разумеется, без этого просто не обойтись, - синие глаза. Симпатичный такой мальчишка. Язык не поворачивался назвать его так, как я давно уже придумала про себя - Существо, Скрадывающее Сон.

Я села рядом с ним на забор. Рядом отчаянно пах розовый куст, у меня просто голова кружилась от его аромата. Вокруг, куда ни кинь взгляд, была темень, и только фонарь у тетки над крыльцом приветливо моргал своим желтым глазом, облепленным бабочками. Наверное, он приходил к нам в сад именно потому, что больше никто не зажигал над крыльцом фонарь.
Стрекотали сверчки. Я вообще люблю сверчков, этих безобидных насекомых, с которыми всегда чувствуешь себя немножечко в детстве.

Он вертел в руках свирель. Вертел так буднично, словно свирель это не волшебство, принесенное к нам заблудшими во тьме пастухами, а безделушка из магазина. Я сказала:

- Зачем ты это делаешь?
- Что - это?
- Ну, будишь людей посреди ночи.
- Вот так?
Он тыкнул свирелью в дом справа и я услышала, как заскрипели ступени, будто по ним кто-то шел. Чихнула собака. Завозились в курятнике птицы.
- Это моя работа.
Я хотела что-то сказать, но он перебил меня:
- Посмотри на небо!

И тут я поняла, что теперь уже ничего не скажу. Небо пригнуло меня, потрясло, заворожило. Огромные, мерцающие звезды светились там, в своей одинокой высоте так, что ком к горлу подкатил и захотелось плакать от этой красоты, но слезы не шли. Будто чей-то плащ, проткнутый шпагой во многих местах, скрыл небесное великолепие, но оно прорывалось, проникало и обрушивалось вниз на меня, на нас, на мир.

И тогда я, кажется, поняла.
- Ты будишь людей, чтобы они открыли глаза и увидели?
- По многим причинам, - буркнул он, - не только поэтому. Я бужу их, когда им вот-вот приснится плохой сон. Когда им еще не время умирать. Или, - он указал свирелью куда-то в даль и там зазвенело, скатываясь вниз, ведро, - или когда кто-то забыл выключить чайник на плите.

Мне показалось, будто он улыбнулся в темноте. Горделиво и по-детски. Еще бы, я бы тоже гордилась, если в восемь лет мне доверили такую ответственную работу.

- А что если... - я помолчала.
Он мог обидеться и больше не придти. Это было бы ужасно, согласитесь.
Но я все же спросила.
- Что если отключить телефоны, починить ступени, запереть собаку. Что если не оставить ничего, что могло бы разбудить?
- Тогда, - ответил он, - придет и будет сторожить вас моя мама. Фея Тишины.

Мы посидели еще немного. Почему-то мне было хорошо и спокойно рядом с этим малышом. На востоке медленно светлело небо.
- Ну, я пошел, - вдруг спохватился он. - Надо успеть поспать до завтрашней ночи. Бывай!

И он исчез. Буднично, как и ожидалось. Больше я его не видела. Не знаю, может это оттого, что с тех пор я не забываю снять чайник с плиты. А может потому, что он просто охраняет мой сон, ведь мы все-таки чуть-чуть, но приятели.
Хотя тетка, надо отдать ей должное, и пыталась отключать телефон, я все равно его подключала обратно. Чтоб не лишать его работы.

К тому же я всегда немного стеснялась мам своих приятелей. Пусть даже и Фей.

Till читаем

Отомстила!

pelipejchenkoОлег - большой выдумщик по части идей для рассказов. Я ему даже иногда завидую. А вот эту тему он подарил мне. За что ему большое спасибо! Я так полюбила эту Банку, честное слово, что даже жаль с ней расставаться..

В один прекрасный солнечный день на прекрасном дереве сидела совершенно прекрасная Банка Пива. Она болтала ногами и смотрела по сторонам, щурясь на солнце и улыбаясь своим счастливым воздушно-пенистым мыслям (в самом деле, что плохого может случиться в жизни Банки Пива, и не какой-нибудь, а самой что ни на есть дорогой, известного сорта?), поглядывая время от времени на пробегающих внизу взрослых и детей.

Вдруг один мальчик остановился под деревом и закричал:
- Смотрите, Банка!
Банка помахала мальчику рукой и подумала: "Ну до чего же симпатичный!", как вдруг - виу! - мимо нее просвистел камень.
- Сбивайте Банку, пацаны! - снова закричал мальчик.
Банка крепко зажмурилась. Мимо градом сыпались круглые, как солнце, голыши.
Потом вдруг раздалось: "Ви-итя, домо-ой!" - и Банка как по волшебству снова осталась в одиночестве.
Она осторожно приоткрыла один глаз, осмотрелась и выпрямилась. По-прежнему было тепло на улице, по-прежнему пели птицы и Банка снова разулыбалась.

- Безобразие! - вдруг услышала она.
Внизу стояла старушка и грозила Банке Пива тростью. Глаза у старушки были злые и придирчивые.
- В чем дело, Семеновна? - подошла к ней еще одна бабушка, потом еще...
- Алкаши совсем обнаглели - пиво на деревьях прячут! Стыд и позор! Куда мы катимся? Куда смотрит правительство? Давно они не получали наших забастовок! Вдарим митингом по бескультурью!
И так далее, и тому подобное... Банке даже досадно стало - голоса мешали ей слушать птиц.

Потом старушки удалились писать транспаранты.
Едва только Банка успела тряхнуть головой, как на дерево впрыгнул жирный кот - Гроза. Грозой кота звали за привычку воровать с подоконников все подряд - от цветочных горшков до радиоприемников. Лишь немногие догадывались о том, что у кота, на самом деле, была душа настоящего художника: он с замиранием сердца смотрел, как вещи падают вниз, на тротуар, и образуют некий орнамент. "Похоже на сердце, - думал, к примеру, кот, - значит март пройдет счастливо!".
Но мы отвлеклись.
Гроза забрался на дерево и, не обращая внимания на уже порядком растерявшую оптимизм банку, принялся сбрасывать вниз только что найденные на одном подоконнике монеты.
- Привет! - сказала ему Банка.
Кот взвыл от ужаса и бросился бежать.
- Куда же ты, котик! - звала Банка. - Не убегай!
"Никогда не буду воровать, - клялся себе кот на бегу, - а то уже белая горячка начинается!".

Вдруг внизу, под деревом, остановились двое мужчин. Они были довольно потрепанные, но спокойные и никуда не торопились.
- Ба-аночка! - сказал один нежно. А другой добавил:
- С пива-асиком…
- Иди сюда, - поманил первый.
Банка Пива, чувствуя, как сердце заливает любовь, принялась быстро спускаться вниз. И на ее улицу пришел праздник! Ведь сидела, никого не трогала, грелась, слушала птиц, а все только и делали, что бросали в нее камни, ругались, удирали.
Нашлись таки интеллигентные люди, способные оценить ее достоинства: ум, красоту и чувство юмора…

Один бомж подхватил Банку, открыл и, запрокинув голову, с удовольствием сделал большой глоток.
- А мне?! - возмутился другой, отобрал полупустую Банку и, смакуя, допил остаток.
- Вкусно, - резюмировал первый.
Они смяли Банку и бросили ее в траву.

Банка не шевелилась.
Прошел Витя и даже не наподдал ногой. Прошли старушки с плакатами и не посмотрели на нее. Подошел Гроза, обнюхал Банку, задрал хвост, присел...
И тут у Банки мелькнула блестящая мысль.
Collapse )

горечь

(no subject)

До Рождества еще целая вечность, а Дора уже ходит по обутым в елочные украшения магазинам. Мимо шелестят женщины в плащах и топчутся подле мужья. Мужья в большинстве своем с пухлым списком того-что-надо-купить. А детей нет. И Дора не знает, куда все они дели своих детей на это время, пока выбирают - намечают - подарки.

Дора смотрит на мягкое кресло. Кресло такое уютное и немного пахнет домом - корицей и вишневым вареньем, и еще оно малиновое. "Хорошо бы, - думает Дора, - купить это кресло на Рождество. Мы сядем в него вдвоем и будем смотреть, как за окном медленно падает снег". Она гладит морщинистой рукой обивку и кресло тихо кивает в ответ.

Рядом стоят на тонких ногах, как цапли, длинные светильники.
"И такой бы тоже можно было купить, - соглашается сама с собой Дора. - Когда станет совсем темно и снега уже не будет видно, мы засветим лампу, станем греть чайник и слушать, как он шумит".

Проезжает мимо очередной плащ с мужем и списком. Дора отодвигается в сторону и тут же видит спрятанный за стеллажами электрический камин.
"Он нам особенно необходим. Так мерзнут руки от этого снега", - Дора зябко ежится и прячет руки в карманы. Ей давно пора купить рукавицы, но все время отвлекают эти красивые вещи и часто она уходит из магазина, полная смутного ощущения радости и праздника.

А вокруг теперь нестерпимо играет музыка и плащи со списками уже не просто ходят от прилавка к прилавку, а кружатся в пестром вальсе. Дора улыбается, и от глаз ее бегут к вискам лучики морщин.

"Что бы подарить такого? - думает Дора. - Может быть, вот этот красивый плетеный дневник? Мы бы записывали туда каждый прожитый день. А то все время забываем, огорчаем дни, как будто они бесконечные".

С верхней полки на Дору глядят поющие елки. Они подмигивают и поздравляют ее с праздником, и снова подхватывает и уносит ее щемящее чувство робкой радости.

Дора идет по улице и несет что-то в кармане. Вокруг так тихо, как бывает лишь зимним вечером.
Дома она ставит на печку чайник и садится в старое садовое кресло. На колени ей сразу же залезает большой пушистый кот.

"Извини, - говорит Дора коту, - но в этом году у меня снова не хватило денег на камин и светильник. И поющую елку мы не поставим. Зато я принесла тебе отличный колокольчик. А без рукавиц я проживу как-нибудь до следующего раза, ты не волнуйся".
Кот мурлыкает и бодает колокольчик. Дора завязывает ленты на котовой шее и они до самой темноты смотрят, как окном бесконечно осыпается снег, думая каждый о своем.


горечь

(no subject)

Что-то непонятное творилось в последнее время в их квартале. Беспрестанно ездили грузовики, увозящие мусор и возвращающиеся пустыми, сновали люди в комбинезонах, слышался грохот обваливающихся стен. Враз пропали птицы и даже бездомные кошки больше не грелись на расшатанных скамьях в последних лучах сентябрьского солнца.

Немощный дед каждый день проводил у окна и с беспокойством следил, как развозят в разные стороны куски от бывшей когда-то цельной его жизни.
Дед был бел, словно обсыпанный снегом, уже не говорил и почти ничего не слышал. Он целыми днями сидел на своей зеленой табуретке у окна - это было его развлечение, его проклятие, его старость. Только дочка три раза в сутки, строго по часам, подходила, ставила на стол тарелки, поддерживая под локоть отводила в туалет, крошила таблетки.
Жизнь деда замерла на отметке "75" и с тех пор не двигалась. Его присутствия в доме никто не ощущал. Он не мешался, не шумел, не приставал; соседи привыкли, задирая вверх головы, сталкиваться со взглядом слезящихся глаз.

Дочка с мужем шептались, хотя могли бы говорить громко:
- Как ему сказать?
- Да он и сам, наверное, понял..
- А вдруг не понял?
- Ну тогда прямо и скажем..

Землю, где прошло их детство, пролетела юность и тянулась нынешняя жизнь, давно выкупили и теперь расселяли жильцов по новостройкам.
Расселяли быстро, в хорошие дома. Им и самим дали квартиру на двадцатом этаже, светлую, с широким коридором - пришлось немного доплатить, конечно, как же без этого. Только вот не было под окнами этой новой квартиры облезлых лавок, не было бродячих кошек и не шумели по ночам липы.
Дочь беспокоилась за деда - как он это воспримет?

... Дед воспринял спокойно. Не было, впрочем, понятно, услышал ли он их, осознал ли - хотя дочь три раза громко повторяла одно и то же.
Но когда пришло время собирать вещи, дед, безнадежно шаркая по полу ногами, пошел к своей полке и сам доставал книги, бережно обтирая их рукавом, а дочь укладывала в чемодан.

Только когда сидели в машине и отъехали уже на приличное расстояние, дед вдруг заволновался, замычал, стал стучать по стеклу и с мольбой заглядывать в глаза детям. Те отворачивались, делали вид, что не видят.
- А... ы.. за.. - пытался выговорить что-то дед.
Потом вдруг беззвучно заплакал, увидев, что никто не останавивает машину, и не успокаивался всю дорогу.

На новом месте деда усадили на тот же табурет и оставили. И снова никто не мог сказать, заметил ли он перемену или перед глазами у него все так же шумели липы и дремали бездомные мурки.
Через месяц дед вдруг умер. Просто положил голову на подоконник и заснул.

А еще через месяц в какой-то желтой газете опубликовали письма и фотографии молодого красивого мужчины и девушки в белом с заголовком "Вот так любили наши деды!" и пошлыми комментариями к чужим нежным письмам.

Дочь и муж в тот вечер не смотрели друг на друга.
На полу были разбросаны газетные листки.

горечь

Они показывают, или наболело

Российские новости. Репортаж. Показывают Путина. Обязательно снимут Путина во весь рост, не забыв прихватить наждый раз новые туфли. Снимут руки Путина. Ужас на лице сидящего напротив. Снимут флаг. Потом, крупным планом, табличку зала заседаний, секунды на три, это обязательный пункт. Потом, в зеркале, себя: "Ах, сегодня так много журналистов!". Деревья вокруг зала заседаний. Бабушек, гуляющих с кошечками. Птичек.

Американские новости. Репортаж. Показывают Буша. Показывают Буша. Показывают Буша. Показывают жену Буша. Показывают собачку Буша. Показывают дерево, куда писает собачка Буша. Показывают американский флаг на заднем плане. Но табличку - ах! - не показывают. Буш дает автограф. Собачка дает автограф.

Показывают КВН. Показывают Маслякова-ведущего. Мельком показывают команды. Показывают декорации. Показывают Маслякова-младшего в зале крупным планом. Показывают зал. Показывают Маслякова-младшего с женой. Показывают спонсоров (таблички, таблички!). Показывают жену Маслякова-младшего крупным планом. Три раза. Нет, лучше пять. Финальные титры.

горечь

(no subject)

У меня есть персональный Змий-искуситель. Живой.
Каждое утро, когда я и так еле нахожу в себе силы в очередной раз сползти с кровати и строго в течение получаса ретироваться из дома, Змий сначала робко, а потом со все возрастающим видимым удовольствием (чувствуя мои душевные муки и смятенья) предлагает мне никуда не собираться, позавтракать и лечь обратно в - хнык - теплую, родную постель.

Это отвратительно. Это просто отвратительно. Во мне нет столько мужественности ему противостоять. То есть ей.

Этот Змий - мама.
Мама всегда, всегда хочет, чтоб всем было хорошо, и готова сделать ради этого все. Она успела вырастить двоих детей (один из которых точно замечателен, но это, вероятно, не я) и сделать отличную карьеру. Ее любят кошки со всего квартала и регулярно пасутся в подъезде, точно зная время, когда она приходит с работы. Недавно мама заимела внучку Элизабет (то бишь Лизку), в честь чего решила съездить в очередную страну.
Но это мелочи.

Ибо даже непосвященному ясно - мама стопроцентный Змий-Искуситель. Ее дурного влияния не избежал никто. Она ходит по утрам и хитро спрашивает: "А может, ну ее - эту вашу работу, учебу и-все-такое-же-меркантильное?"

Я чую, что скоро сломаюсь. Карету мне, каре
Должно же быть какое-то противоядие от этого - заговор, например, или волшебное слово, или.. или...