Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

горечь

(no subject)

Перед операцией я была одна, не могла заснуть и умудрилась посмотреть передачу Малахова про Фриске. Передача, как и все малаховское, была полна пафоса, Донцовой, хороводов с криками "Жанна, живи". И я. Одна и в проводах.
Когда пришли результаты биопсии, меня просто достали упоминанием Фриске. Я, значит, валяюсь в этих самых проводах, а мне "А вот Фриске живет!" И все эти комментарии. Впору было переименовывать глиобластому в болезнь Фриске. Я честно сказала, что начну стрелять без предупреждения, если хоть кто-то еще раз упомянет.

И я не могу отделаться от мысли... Не должно было быть ТАК. Она должна была вылезти из этого дерьма, вернуться на сцену. Растить ребенка. Показывать нам, что все фигня, мы что - из этого не вылезем?! И мама бы моя продолжала звонить и запевать, что "а вот Фриске-е-е..!" - и надеяться, надеяться день за днем.

Нет и не было сильнее воли к жизни, чем у матери маленького ребенка. Не дает ребенок лечь мордой к стенке и жалеть себя. Не дает причитать о "поскорее б все это кончило-ось!", и ни одна нормальная мать не согласится добровольно сложить лапки и уйти без того, чтоб не увидеть, как ее дитя научится читать, пойдет в школу и встанет под венец.

Меня достали вот те, которые - "Надо бороться". Хрен вам надо бороться. Плевать хотел ваш убивающий себя организм на вашу борьбу и на то, что вы там себе позитивное думаете. Как и негативное. Как и любое. Он продолжал и продолжает себя убивать, а вы идите со своим позитивным мышлением и борьбой на диван. Посидеть, порассуждать абстрактно.
Все эти "мысли позитивно" - такая же большая ложь, как и бог. В принципе, они из одной серии кино.

Очень, безумно жаль Фриске. И те тысячи человек, которые уходят каждый год. Но всего жальче детей, наших детей. Я не знаю, что это значит - жить без мамы. Мама был всегда. На нее можно было обижаться, можно было боготворить, но всегда - положиться. Мама звонит каждый день и плачет, плачет. Держится, старается, но не может сдержаться.
Теперь у нее даже этого аргумента не осталось.
горечь

(no subject)

В полдень ко мне постучала Роза и попросила после обеда присмотреть за ее сыном.

Наверное, нужно сначала рассказать о том, кто такая Роза и почему ей дозволено было вторгаться в мою жизнь с таким личным, в общем-то, поручением.
Дело о том, что она была похожа на цыганку... Этот факт сам по себе ничего еще не значил, так как Роза могла оказаться кем угодно, только не цыганкой, однако она так умело извлекала прибыль из своей внешности, что я в душе благоговела. Она отлично это знала и беззастенчиво пользовалась моей услужливостью.
Я тогда только-только вошла в стадию своего очередного маниакального увлечения, на сей раз - литературой, и нескончаемый поток Розиных клиенток великолепно подпитывал мою и так небедную фантазию. Они начинали собираться у нас в подъезде часов с восьми, стояли тихо, по одиночке и парами, изредка шепотом переговариваясь. В это же время Роза у себя в квартире готовилась к представлению - поплевав, приклеивала к подбородку родинку, подвязывала голову платком, надевала широкое платье, мягко обнимавшее ее мощную фигуру...
Думаю, женщины ее слегка побаивались. Она командовала ими как хотела: те, кто занимал очередь раньше всех, могли попасть к ней на "сеанс" последними, и наоборот. Роза руководствовалась какими-то своими, только ей одной извесными принципами отбора "клиентуры", поэтому я регулярно видела в толпе и богатых, и бедных, и наглых, и тихих. Одних она могла прогнать прямо с порога, других приглашала пройти бесплатно.

У нее были особые приемные дни - нечетные. Четные она проводила с сыном.

Роза души не чаяла в ребенке. Он был ее поздней радостью - случайный залет, несделанный вовремя аборт, тяжелые роды, боязнь потерять то немногое, что она имела. Выстраданный ребенок. Как многие поздние дети, он был удивительно красив и удивительно нервен: порывистые движения, то слезы, то смех, высокие тонкие брови, огромные чернильные глаза, хрупкие кисти. Он меня пугал и одновременно интересовал - так может интересовать коллекционера чья-то чужая картина.

Роза постоянно моталась из города в город. То ли скрывалась от кого-то, то ли искала - я не спрашивала, а сама она не рассазывала. Мы были, в общем, довольны друг другом, иногда пили на кухне водку, но чаще всего приходили друг к другу только по необходимости - я за сюжетами, она оставить ребенка.
В этот раз она задержалась в городе, видимо, думала осесть окончательно. Круг ее посетителей постоянно ширился, слух о "потомственной гадалке, цыганке, умеющей предвидеть будущее" метался от дома к дому, из газеты в газету. Сама она могла больше не прилагать к этому усилий, люди разносили ее славу сами, без просьб.
Сейчас мне кажется, что Роза, не смыслившая в будущем ни черта, каким-то образом - интуитивно или нет - превращала в реальность давно всем известный факт, что сбывается то, во что веришь. Она внушала. Ее уважали. Ей верили.

Так вот, в полдень ко мне постучала Роза и попросила после обеда посмотреть за ее сыном. В последнее время она постоянно где-то пропадала, возвращалась домой под вечер уставшая, с перекосившимся на одну сторону платком, забирала сына и тут же уходила к себе - спать.
Мальчик почти весь день проводил у меня, ему нравилось играть с псом; когда они носились по квартире, то мне казалось, будто он вот-вот превратится в вороного жеребенка, стукнет копытом о полу, прыгнет на лестничную площадку и умчится.

В этот раз мы решили сходить к морю. Стоял серый тихий день, облака низко стлались над неподвижной водой, чувствовалась гроза. Мы спускались к берегу по бесконечной летнице, он вложил свою крошечную ладонь в мою и прыгал на одной ноге.
Снизу поднимался знакомый профессор, друг родителей. Он был огромный, обтекаемый, язвительный, в черном плаще, очень похожий на крота. Мы кивнули друг другу.
- Твой? - спросил он и показал глазами на ребенка.
- Мой, - почему-то соврала я. И тут же пришла в ужас; мне показалось, что мальчик сейчас возмутится, все раскроется и я буду выглядеть дурой набитой перед этим противным дядькой.
Но мальчик промолчал. Он смотрел вдаль, где на горизонте сходились мышиного цвета вода и небо.
Профессор крякнул, забормотал что-то и пошел вверх тяжелой шаркающей походкой пожилого человека. Я поглядела ему во след. Со спины он был похож не на крота, а на крысу, и мое воображение тут же пририсовало ему длинный хвост с бантиком на конце.

Недавно на берегу протянули провода для нескольких разбросанных тут и там кафешек, и проводами этими, казалось, было обмотано все вокруг. Они раздражали.
Мальчик спросил, зачем нужно было столько и почему нельзя было ограничиться... и так далее. Я, разумеется, этого не знала и принялась сочинять, что по ночам на этих проводах отдыхают птицы и ангелы. Спросила - понял ли он. Он кивнул.
Тогда я принялась болтать: что фонари на самом деле и не фонари никакие, а обеденные столы, где опять же сидят птицы и ангелы; что сейчас их трудно заметить, но вон там, на крыше одного из кафе, находится ангельская ночлежка, где спят не успевшие сделать доброго дела за сутки пернатые; что есть морские ангелы, которые почти как дельфины, только с крыльями, создающими в воде волны...
Врала, словом, по полной программе, бойко, без остановки.

Мальчик смотрел своими черными глазищами и даже, казалось, не дышал - так захватил его сюжет этого экспромта.
Мы побродили еще немного, набили целый карман камешками и грязными ракушками, подобрали воробья с перебитым крылом и понеслись домой под всеми парусами, чтоб следать ему уютный домик.

Розы еще не было. Лестница тоже была пустая - "неприемный день".
Под вечер стал накрапывать дождь.

У меня тогда как раз наклевывался роман, точнее не роман еще, а так, предвкушение романа. Он был какой-то непризнанный художник с задворок, ладный и смешной; пожалуй, кроме этих двух достоинств в нем и не было больше ничего привлекательного.
Когда мы с мальчиком и воробьем отогрелись и поели, зазвонил телефон, послышался знакомый голос и я укрылась в ванной комнате с трубкой, глупо хихикала и не запоминала ни слова из этой беседы.

В дверь постучали, мальчик открыл, я слышала быстрый возбужденный голос Розы - она забрала его и пошла к себе, шаги гулко разносились за стенкой, на лестнице.
Мы с моим художником еще потрепались непонятно о чем и наконец попрощались.

Мальчик забыл захватить воробья. Само собой, мы заранее условились, что воробей будет жить у них, мой пес просто не допустил бы наличия в доме посторонних. Я влезла в тапки, взяла подмышку коробку и пошла к Розе.

Двень была незаперта. Внутри Роза металась от шкафа к шкафу; всюду валялись карты, колготки, какие-то письма. Посреди этого хаоса на диване сидел мальчик, зажав между коленей сложенные лодочкой руки, и наблюдал за взбесившейся Розой так, будто сто раз это уже видел.

- Ну что уставилась? - закричала Роза, однако я поняла, что сварливость и истерика в ее голосе предназначалась не мне. - Объявился этот его папашка, - она кивнула в сторону мальчика, - снова принялся преследовать! Обещает позвонить в милицию, рассказать про наши с ним дела... как деньги воровали... Что ты уставилась? - снова взвизгнула она. - Это было тыщу миллионов лет назад! А я ему ребенка не отдам, слышишь?

Забился воробей, испугавшись криков. Я острожно поставила коробку на пол.
Роза еще что-то говорила. Бросала в чемоданы свои цветастые платья, в которых она гадала и выдавала себя за цыганку. У мальчика на виске дрожала вена.

Они уехали ночью, я заплатила за такси, взяла воробья и пошла к себе.
Через час приехала милиция, обшарила их квартиру, заглянула к соседям и ушла ни с чем.

А под утро, наконец, морось превратилась в ливень. Снова позвонил мой художник. Услышав его голос, я тихо положила трубку обратно и отключила телефон. Очень хотелось спать.

горечь

Жизнь

В детском саду в Катеньку влюбился мальчик из старшей группы - лепил в волосы жвачку, приклеивал скотчем к табурету - в общем, ухаживал. Это было приятно, тем более, что выбрали ее, а не Вику, хоть у той имелся плюшевый олень.
Чтобы окончательно его поразить, Катенька надела в садик красные мамины туфли на шпильках, и там же, в садике, растянулась на полу, запутавшись в собственных ногах.
Мальчик тут же переметнулся к Вике - видимо, ему не нравилось, когда возлюбленные привлекают общественное внимание.

В шестом классе в Катеньку влюбился старшеклассник - дарил на восьмое марта дешевые духи со стойким запахом кошачьей мочи, приглашал на танцы и одалживал на два дня любимый диск группы ДДТ. Это было приятно, Катеньку снова выбрали, хотя у одноклассницы Вики папа ездил в загранкомандировки и привозил ей яркие американские карандаши с резинками.
Чтобы окончательно привязать старшеклассника к себе, Катенька надела мамино платье в горошек, но на выпускном балу растянулась на паркете, запутавшись в складках и оборках.
Мальчик тут же пригласил на танец Вику - вероятно, ему не нравилась ткань в горошек.

В пятнадцать лет на Катеньку положил глаз мужчина на тридцать лет старше, на тридцать килограмм тяжелее и на тридцать миллионов богаче. Он подвозил ее до дома на "Мерседесе", подарил красный аттестат и устроил в университет за год вперед. Катенька поглядывала на Вику из-за тонированного стекла автомобиля и чувствовала, как же ей все это льстит, хотя у Вики грудь больше, лифчик дороже и папа крупный банкир.
Чтобы окончательно влюбить в себя поклонника, Катенька все утро тщательно красилась маминой косметикой и поливалась ее духами. Во избежание прошлых ошибок, она почти не надела платье и обувь была без каблуков. Увидев Катеньку в образе индейца, идущего на смертный бой с американскими скаутами, поклонник вжал до упора педаль газа и умчался с места событий. Видимо, ему не нравились индейцы. Ну и дурак.
Катенька успела заметить, что на заднем сиденье мелькнула Вика.

В двадцать девять в Катеньку влюбился ровесник. Она, конечно, удивилась, но виду не подала, к тому же это - приятно. Ровесник водил по ресторанам, один раз показал Турцию и познакомил с мамой. Катенька поглядывала на Вику из соседнего отдела и думала, что ее любят, а Вику - нет, хоть у той муж и квартира в центре города.
Чтобы не потерять ровесника, Катенька решила подарить ему ребенка, жалательно - мальчика. Узнав о таком деле, ровесник отвалил челюсть, промычал что-то про срочную командировку и ушел навсегда. Может, ему хотелось девочку?
Из соседнего отдела заглянула Вика, протянула коробку салфеток и скрылась.

В сорок в нее влюбился студент на пятнадцать лет моложе. Он носил косичку, редко брился и говорил, что хип-хоп - это цивильно. Катенька кивала, хотя ничего не понимала, и думала, что все это - приятно, и руки у него коричневые от загара и приятные, и даже косичка, если разобраться, тоже ничего. К тому же ни на кого из ее подруг студенты уже не обращали внимания, на Вику вон и подавно, хоть у нее трое взрослых детей, верный муж и стремительная прочная карьера.
Чтобы не упустить студента, Катенька сделала подтяжку лица, увеличика грудь, откачала жир, надела короткую юбку и туфли на шпильках и стала похожа на его однокурсницу. Студент ее не узнал и прошел мимо. Видимо, ему нравились дамы постарше.
Встретившаяся по дороге домой Вика сказала, что Катенька чудесно выглядит и ей, Вике, до такого далеко.

В шестьдесят у Катеньки появился внук. Он лепил ей в волосы жвачку, приклеивал к табурету скотчем, словом - любил. Он называл ее "стаяя дуя", что означало "старая дура", требовал купить плюшевого оленя и рассказывал, как в детском саду какая-то странная девочка пришла в маминых туфлях.
Катенька млела, терпеливо сносила и жвачку, и чернильные пятна на одежде, и думала, как же это приятно, и ну ее, Вику, которая оказалась, если подумать, хорошим человеком, хоть у нее и внуков больше, и комнат.
А самое главное, что привязывать к себе больше было не надо. Да и сил, честно говоря, не осталось...

Till читаем

Письмо в прошлое (от 70-летней старушки)

По жизни я – ходячее недоразумение. И это признание даже не вызывает у меня больше всплеска горестных эмоций, как в школьные годы. Произнести его вслух для меня легче легкого – ибо зачем врать, если первому встречному и так заметно, что я выгляжу неряшливо, даже если одевалась перед этим полтора часа и тщательно красилась еще столько же. Впрочем, именно так, должно быть, и должно выглядеть недоразумение в человеческом обличье: с торчащими во все стороны волосами (не хотят укладываться!), «ушами» на бедрах, одежде, которая не сидит или сидит не так, как должна была…

Я всегда, с самого своего шкодливого детства, тайно восхищалась красивыми женщинами. Я терялась перед ними, отвешивала комплименты (чем мучительно напоминала мужчину), украдкой рассматривала их фигуры, на которых любая одежда выглядит ладно, мучительно переживала, когда надо было с ними разговаривать и еще больше зарывалась в собственные комплексы, когда разговаривать они со мной не желали.

Сколько себя помню, меня преследовало собственное несовершенство. Да какое там несовершенство! Нелепость собственная, отражение в зеркале, самосознание. Одно время я боролась с бессмысленной привычкой заглядывать в любые отражающие поверхности в надежде, что что-то изменилось. «Из тебя вышел бы отличный мальчик!» - говорила я себе. Утешалась!

Однажды, пребывая на даче у знакомых, я вышла за ворота. Высокий мужчина с подпалинами пота на рубашке, остановился, задумчиво рассматривая меня, и сказал: «Девочка, какая же ты страшная!». Пока мое самомнение лежало в глубоком обмороке, он ушел. Наверное, я никогда его больше не видела, хотя кто знает?

При всем этом, как вы видите, я не разучилась говорить о себе. Хлебом не корми, дай потрепаться о несчастной юности. О приступах ненависти к собственному телу, когда я бегала до изнеможения, до колик в сердце и последующих обмороков, приведших к проблемам со здоровьем; когда я по четыре дня могла не есть и срывалась, объедаясь острыми маринованными баклажанами. Я отыгрываюсь за прежние годы безмолвия!

Красивые женщины преследовали меня всегда. Хотя бы потому, что самой идеальной из них казалась мне собственная мать. Скажете, что мать всегда является для дочери совершенством? Да, быть может, почти всегда, хоть в чем-то… Но я о другом.

Я видела, как на нее смотрят мужчины. Как они завидуют моему отцу. Мама самым невероятнейшим образом сочетала в себе настоящую, подлинную женственность, которая дается небом, наверное, и от отсутствия которой всегда страдала я, и настоящую женскую же мудрость, твердость.

Да, я боготворила мать в душе. Иногда, идя по улице, я представляла себя ею. Это, кстати, тоже стало моей больной привычкой: я представляла себя кем-то, подставляла себе внешность: то первой институтской красавицы с косой до попы (вот у кого волосы никогда не торчали!), то материнскую (ах, как я мечтала о голубых, как у нее, глазах), то еще чью-то. При этом сама я оставалась уродливой толстухой с короткой стрижкой и свистящим шепотом в спину: «Это мальчик?».

Мама, со всем ее чувством вкуса, с ее неуемной заботой, старалась одеть меня, как леди. В шифоньере одна на одной лежали юбки, кружевные блузки, которые я не могла надеть из-за несоответствия их трогательной красоты и моей чудовищной внешности. Мать не хотела этого понимать. И вот однажды моя подруга сказала мне: «Вчера разговаривала с твоей мамой. Она боится, что ты… Ну, понимаешь, не носишь платья («Ага, видела бы ты мои икры из-под этого платья!» - подумала я), бегаешь в кедах («Потому что носить джинсы с каблуками – курам на смех!»), и походка – боже, что это за походка?! («А как еще ходить в кедах?») Словом, твоя мать попросила меня уговорить тебя надеть юбку и…».

Это было предательством. Подлым, исподтишка. Методом, которым я впоследствии тоже действовала, пытаясь достучаться до собственных детей – попросить через друга, передать через третье лицо…

Шло время.

Обманчивая фраза «шло время». Кажется, что сейчас последует «и все изменилось». Но недоразумения не меняются - это состояние души, вымученное, выношенное состояние. Вынянченное собой и окружающими в тебе!

Ах да, хотелось бы сказать, прежде чем продолжу. Я ни о чем не жалею, глядя на свои фотографии. Это остальные Женщины (те самые, идеальные, которых я до сих пор побаиваюсь) жалеют. Им, понимаете, есть о чем.

Я не упрекаю себя ни за голодные истязания, ни за мрачные мысли, отголосок которых, кажется, до сих пор эхом мечется между домами того города, где мы жили. Не упрекаю потому, что помню себя – той. Этого чувства, согласитесь, часто не хватает взрослым людям, когда они переходят определенный рубеж своей жизни.

Итак, шло время. Я вышла замуж. Родился сын, потом второй. Мама говорила, что роды не делают женщину красивей. Она, как всегда, оказалась права. Хотя я уже смирилась с собственным вопиющим несовершенством (согласитесь, было пора), носила соответствующие своему возрасту и статусу блузки и строгие юбки ниже колен вместо футболок с длинными рукавами и прочей атрибутикой молодости. Я даже использовала косметику.

Но как я ни пыталась, я не смогла стать похожей на собственную мать… Боже, сколько я старалась! Я старалась внушить себе любовь к собственной персоне. Я ходила по магазинам, как другие женщины, чтобы таким воровским способом завладеть частицей их красоты и уверенности, как это уже было, когда я представляла себя ими, будучи школьницей. Все было бесполезно. Бесполезно до слез, до отчаяния. Слишком сильны были взращенные комплексы; выкорчевывать их не было никакого смысла.

Я даже рада, что у меня не родилась дочь. Наверное, я не смогла бы ее ничему научить. Это я отчетливо поняла в тот день, когда впервые взяла на руки внучку…

Сейчас внучек две и они, подобно всем маленьким девочкам, любят таскать мамину косметику и прихорашиваться перед зеркалом. Я часто смотрю на них украдкой и думаю, что сделаю все, что в моих силах, лишь бы даже тень сомнений по поводу собственного совершенства не зародилась в их душах.

Я люблю их.

И сегодня, перед тем, как подняться к себе и написать это письмо в прошлое (или в будущее?), я услышала, как старшая говорит младшей: «Я хочу быть похожей на нашу бабушку».

Апд.
Collapse )marinaa2Марина рисует лучше всех на свете. Она иллюстрирует уже второй мой рассказ (вчерашний).


Я в легкой панике, потому что не знаю, как благодарить и что сказать. И еще потому, что в центре - это я. Всамделишная, с фотографии.
Мариночка, это чудо!

Till читаем

Умри, а?

Слушай, почему ты так ненавидишь мою дочь? Не оправдывайся: я знаю. Знала бы ты, что происходит у нее в голове по ночам. Я бы тоже, признаться, не знала, но эти вездесущие дневники, странички и, в конце концов, картинки на последних листах тетрадей…
Collapse )

Till читаем

Взрослым детям. Истории Яны Метелкиной

8. Рита приходит за платьем и мы разговариваем

Прошло два дня. Я бродила по квартире, как неприкаянная. Нинка все так же сидела дома, и мы переписывались. Я брала большой толстый фломастер и писала огромными буквами: «Как здоровье?»
А Нинка отвечала: «Ужасно, не могу говорить!»
Но так переписываться было неудобно – бумага быстро кончалась, да и зимой оконные стекла замерзали и было трудно что-либо за ними рассмотреть. Потом я прочла «Мы все из Бюллербю» и решила, как героини повести, протянуть веревочку от нашего окна до Нинкиного. Но ее мама категорически запретила открывать окна.
Стало совсем скучно. К тому же меня окончательно заела совесть. Хоть и плохо так говорить, но я была даже рада, что Нина болеет и не знает, что случилось с ее рисунком. Что будет, когда она выздоровеет, я старалась не думать…
Мама видела, что происходит что-то странное, но ни о чем не расспрашивала. Она только то и дело подсовывала мне всякие задания – вынести мусор, сходить за хлебом, сбегать на почту. Я покорно выносила, ходила и бегала - мама просто диву давалась от моего послушания. Наверное, это натолкнуло ее на какие-то мысли, потому что в субботу вечером она сказала:
- А ну присядь, барышня, поговорим.
Я тоскливо обернулась, надеясь, что это не ко мне, но она подтвердила:
- С тобой, с тобой разговариваю. Разве тут еще есть барышни?
Барышень не было. Сама мама не села, стояла рядом и, как говорил папа в этих случаях, морально давила. Я не знала, что такое «морально», но что давила – это было правдой.
Collapse )

Till читаем

Метелкина, а еще...

Часть 1, Часть 2

5. У нас объявляют конкурс

Все уроки я просидела, как на иголках. Мне казалось, что наш завхоз дядя Митя забывает давать звонки вовремя и нарочно тянет время. Даже перемены казались слегка притянутыми за уши – вот до чего дошло!
Нинка все время смотрела на меня хитро-хитро, будто что-то знает. На последней перемене она подошла к стайке девочек – поговорить, после чего стала еще загадочней и хитрей. Но мне не было до этого никакого дела.
Я все думала, как придет Рита, как я открою ей дверь, как мама будет снимать мерки, а я в это время поставлю чай и шоколадные конфеты. Как Рита выйдет из «примерочной» - так мы в семье называли небольшой чулан за кухней, где мама шила, - и я предложу ей посмотреть коллекцию дисков с африканскими песнями, которую папа привез из командировки. И мы разговоримся, Рита поймет, что я вовсе не Метелка какая-нибудь, а очень даже интересная и начитанная девочка, намного лучше Маши и Даши, близнецов, с которыми Рита все время гуляет по двору.
Тут меня толкнули. Я подумала, что это опять Славик со своей резиновой змеей, но это оказалась Нинка.

Collapse )

Товарисчи!
В феврале этому журналу исполняется два года. Дата, конечно, не ахти какая крупная, но от себя я такого подвига, например, не ожидала.
Мэ все время ворчит, что за два года я ни разу не явила его народу. Ни фотографий не выкладывала, ни описаний. Вообще, говорит, не горжусь я им, таким славным и очень скромным.

Вот. Выкладываю. Его, свои и попугая К. Мы все очень смущаемся.

Collapse )

горечь

(no subject)

До Рождества еще целая вечность, а Дора уже ходит по обутым в елочные украшения магазинам. Мимо шелестят женщины в плащах и топчутся подле мужья. Мужья в большинстве своем с пухлым списком того-что-надо-купить. А детей нет. И Дора не знает, куда все они дели своих детей на это время, пока выбирают - намечают - подарки.

Дора смотрит на мягкое кресло. Кресло такое уютное и немного пахнет домом - корицей и вишневым вареньем, и еще оно малиновое. "Хорошо бы, - думает Дора, - купить это кресло на Рождество. Мы сядем в него вдвоем и будем смотреть, как за окном медленно падает снег". Она гладит морщинистой рукой обивку и кресло тихо кивает в ответ.

Рядом стоят на тонких ногах, как цапли, длинные светильники.
"И такой бы тоже можно было купить, - соглашается сама с собой Дора. - Когда станет совсем темно и снега уже не будет видно, мы засветим лампу, станем греть чайник и слушать, как он шумит".

Проезжает мимо очередной плащ с мужем и списком. Дора отодвигается в сторону и тут же видит спрятанный за стеллажами электрический камин.
"Он нам особенно необходим. Так мерзнут руки от этого снега", - Дора зябко ежится и прячет руки в карманы. Ей давно пора купить рукавицы, но все время отвлекают эти красивые вещи и часто она уходит из магазина, полная смутного ощущения радости и праздника.

А вокруг теперь нестерпимо играет музыка и плащи со списками уже не просто ходят от прилавка к прилавку, а кружатся в пестром вальсе. Дора улыбается, и от глаз ее бегут к вискам лучики морщин.

"Что бы подарить такого? - думает Дора. - Может быть, вот этот красивый плетеный дневник? Мы бы записывали туда каждый прожитый день. А то все время забываем, огорчаем дни, как будто они бесконечные".

С верхней полки на Дору глядят поющие елки. Они подмигивают и поздравляют ее с праздником, и снова подхватывает и уносит ее щемящее чувство робкой радости.

Дора идет по улице и несет что-то в кармане. Вокруг так тихо, как бывает лишь зимним вечером.
Дома она ставит на печку чайник и садится в старое садовое кресло. На колени ей сразу же залезает большой пушистый кот.

"Извини, - говорит Дора коту, - но в этом году у меня снова не хватило денег на камин и светильник. И поющую елку мы не поставим. Зато я принесла тебе отличный колокольчик. А без рукавиц я проживу как-нибудь до следующего раза, ты не волнуйся".
Кот мурлыкает и бодает колокольчик. Дора завязывает ленты на котовой шее и они до самой темноты смотрят, как окном бесконечно осыпается снег, думая каждый о своем.


горечь

(no subject)

У меня есть персональный Змий-искуситель. Живой.
Каждое утро, когда я и так еле нахожу в себе силы в очередной раз сползти с кровати и строго в течение получаса ретироваться из дома, Змий сначала робко, а потом со все возрастающим видимым удовольствием (чувствуя мои душевные муки и смятенья) предлагает мне никуда не собираться, позавтракать и лечь обратно в - хнык - теплую, родную постель.

Это отвратительно. Это просто отвратительно. Во мне нет столько мужественности ему противостоять. То есть ей.

Этот Змий - мама.
Мама всегда, всегда хочет, чтоб всем было хорошо, и готова сделать ради этого все. Она успела вырастить двоих детей (один из которых точно замечателен, но это, вероятно, не я) и сделать отличную карьеру. Ее любят кошки со всего квартала и регулярно пасутся в подъезде, точно зная время, когда она приходит с работы. Недавно мама заимела внучку Элизабет (то бишь Лизку), в честь чего решила съездить в очередную страну.
Но это мелочи.

Ибо даже непосвященному ясно - мама стопроцентный Змий-Искуситель. Ее дурного влияния не избежал никто. Она ходит по утрам и хитро спрашивает: "А может, ну ее - эту вашу работу, учебу и-все-такое-же-меркантильное?"

Я чую, что скоро сломаюсь. Карету мне, каре
Должно же быть какое-то противоядие от этого - заговор, например, или волшебное слово, или.. или...