|
Зима в этом году прокрадывалась в город незаметно, стесняясь, как девица-институтка. Облизывала по утрам лужи, приводя их в застывший ужас, трогала мягкой лапой деревья и, наконец, оглядевшись, вступила в своих законные зимние права. Осень еще топталась на пороге – то пошлет последний солнечный луч, то вскрикнет в небе отставшей перелетной птицей. Но люди уже торопились поменять куртки на шубы, доставали по ночам теплые одеяла, и осень отступала шаг за шагом, осторожно, словно боясь споткнуться.
Игорь сидел в полутемной комнате и смотрел, как в наступающем синем сумраке двора играют ребята. Они мелькали среди деревьев на фоне яркого снега бесшумно – то есть Игорю казалось, что бесшумно - он-то был с перевязанным противным компрессом горлом за плотно закрытыми окнами, и только тихий звук мурлыкающего радио за стеной нарушал плотную стену тишины и безнадежности.
Игорь сел было на кухню к маме, но она пекла булочки и торопилась, да к тому же в сотый раз, наверное, спросила его, где он умудрился так простудиться. Он не ответил – мама все равно бы не поняла, что это Кира с Колей поспорили между собой, будто Игорь не съест горсть свежего снега и не дойдет до дома без пальто. Мама бы не поняла, что Игоря называют маменькиным сынком, слабаком, а если бы и поняла, то, конечно, огорчилась, а потом, пожалуй, стала бы спрашивать почему…
Да, с мамой сидеть в этот вечер не хотелось определенно.
Она пекла эти проклятые булки специально для него, хотя Игорь еще утром робко попытался объяснить, что у него нет аппетита. Она, конечно, все равно пекла – чтобы доставить ему удовольствие, а он, хоть и был только двенадцатилетним мальчиком, уже понимал, что у взрослых нельзя отнимать мелкие повседневные радости. За мелкие они цепляются больше, чем за крупные, и сильнее переживают, если все же теряют их. Мама, правда, говорит, что нельзя растрачиваться на мелочи, иначе можно «измочалить нервы», но какая в конце концов разница, если человеку приятно?
( ... )
|