|
Лиля называет меня банным листом - за привычку приставать с вопросами к людям. Сын - старым евреем. Мама - Лешиком, отец - Алексеем. Директор говорит просто "ты", секретарша - "дрожайший наш". При этом "дрожайшем", кстати, я уже второй десяток лет вздрагиваю, поэтому, наверное, и называет до сих пор. Друзья семьи Вайнманы зовут меня "хрен на лавке", потому что когда-то я действительно нашел хрен и действительно на лавке - дефицитное было время, всем запомнилось. Хреном я потом лечил от радикулита спину, а оказалось, что лечение слабыми токами - эффективней. Внук зовет дедом, что в общем-то гораздо привычней, чем хрен и даже банный лист. А пес говорит "гав".
Это все дом, работа, привычное. Они не знают, кто я на самом деле. Они не знают, за что меня любят. Ведь все было так давно..
Никто не зовет меня больше Люшей.
В молодости я думал поступать на бортинженера, проходил комиссию. Лет было, как сейчас помню, семнадцать. "Лешик, - твердила мама, - ну какой к черту инженер? Мы ведь интеллигентные люди!".
"Алексей взрослый человек, - вроде защищал, а вроде и уговаривал отец, - но когда ему нечем будет кормить семью, то пойдет грузчиком. Больше ведь ничего не сумеет."
"Гав", - подтврждал пес, не этот, который сейчас, а прежний,с рыжей кисточкой на хвосте.
Я ходил из кабинета в кабинет с медицинской карточкой на руках среди таких же зеленых и на что-то надеющихся. Ходил спокойно, был здоров, и только рентгенолог долго и придирчиво осматривал снимок, беззвучно шевеля пухлыми губами.
- А странные у тебя, друг, показатели, - вдруг сказал он.
Было довольно поздно, врачи уходили домой, ужинать и спать, и только этот пожилой чудак не торопился и вертел бумагу перед глазами.
- Не могу, милый, - оторвался он от снимка и перевел на меня взгляд близоруких глаз. - Не дано тебе в бортинженеры. Не наша воля!
Я похолодел. Будущее медленно рушилось и разлеталось вдребезги на расстоянии каких-то полутора метров от меня, а я не мог ничего с этим поделать. Болезнь? Неизлечимая? Может, просто хроническая? Может, заплатить, договориться, умолять?..
Но я всегда был мямлей. Не умел отстоять свое мнение, крикнуть, пригрозить. В сущности, за это меня и любили. Точнее, я думал, что за это.
- Ты, милый мой, почти волшебник! - неожиданно засмеялся врач и весело откинул снимок в сторону. - Ну что перепугался? Ты ведь даже не представляешь, кто такой!
Сердце ухнуло и забилось ровнее. Я стал слушать дальше.
А седой чудак говорил какую-то ерунду. Что такие, как я, рождаются раз в триста лет. Что он лично одного видел и говорил - в семнадцатом веке. Что мне нельзя на бортинженера ни в коем случае. Я рожден лечить людей силой своего.. присутствия, ума, юмора - собой. Что стоит мне захотеть - и все будут здоровы и счастливы!
- Люша, - размахивал врач передо мной моим же снимком, - ты ведь гениален! Да ты почти что Господь Бог! Только лучше, потому что рожден в наше светлое время! К тебе же реками станут стекаться люди!
Я не хотел, чтобы люди шли ко мне, как к иконе. Я вообще не хотел быть никаким целителем.
Я хотел просто летать, следить за состоянием самолетов и жить своей - своей личной! - жизнью.
Но он, этот врач, отказывался. Он не ставил мне в карточку печать с изображением чистых легких, которую я видел у других ребят. Уговаривал понять. Проверить на ком-то, чтобы поверить. Я уперся - первый раз в жизни.
Нет, я не стал бортинженером. В сущности, я, как и мечтала мама, поступил на юридический и закончил его с отличием. Я даже люблю свою жизнь и ни о чем не жалею.
Однако есть что-то странное в моей жизни. Все люди вокруг меня здоровы и смеются в моем присутствии. Думаете, я верю в эту чушь? Да ни за что.
Ни за что я не стал бы лечить людей. Из принципа. Нет, не хочу сказать, что у меня какой-то дар.. Не верю, повторяю! Это ведь совпадение, да? И мои детские рисунки, которые мам раздает знакомым и после говорит, что их жизнь наладилась - это все не из-за меня?
Я всегда был мямлей. Упрямым, жутко упрямым мямлей. Остался им на всю жизнь.
Врач не поставил мне печать. Он украл мою мечту.
Никто не зовет меня больше Люшей.
( Две строки о личном )
|