- Послушайте, - сказал муж и потер виски руками, на мгновенье прикрыв глаза и задумавшись.
Я знала этот жест. Он все время появлялся перед моими глазами с того дня, как я увидела стройного мальчика в библиотеке. Мальчик склонялся над толстой книгой, иногда приподнимал ее, перебирал листы, клал на место - ласкал. Откидывался на спинку, смешно надувал щеки - злился. Потом снова баюкал ее своим дыханием.
Менуэт книги и мальчика завораживал меня и я подглядывала за ними сквозь другие книги, разрозненно стоящие на полках, как шпион - вуайерист? - и мне было немного стыдно за свое любопытство и торжественно, как обычно бывает, когда прямо перед нами разворачивается что-то тонкое и красивое, не имеющее к нам никакого отношения.

Я не слышала, как он говорил "послушайте" там, в тесной квадратной комнате, но ясно себе это представляла. Представляла, как муж движением кисти вонзает пятерню в волосы и откидывает их назад. Все время не успевает подстричься, торопится, работает. Теперь у нас дома уже собственная библиотека. Иногда ночью я прокрадывалась к ее двери и смотрела, как муж, почти все тот же, только с небрежной элегантной проседью, дышит в вихрастые затылки растрепанных книжек.

"Послушайте.."
Муж мне рассказывал, что за любовь к книгам дети бьют равнодушно и наотмашь - в школе.
Он никогда не говорит штампами: "Дети жестоки", "Это возрастное, к двадцати годам пройдет", хотя именно так и общаются большинство наших знакомых: "Беда? Ничего, не переживай, все будет хорошо (А что еще сказать-то?)", "Мне так жаль (слава богу, это случилось не со мной!)", "Ну и сволочь твоя жена! (Главное - не перегнуть палку.. не перегнуть!)".
В школе моего мужа, а тогда еще малыша с россыпью веснушек на бледной коже, не то чтобы били всерьез и всем классом.. Принижали. Пригибали к полу словами или безмолвием - причем он в своих редких рассказах даже затруднялся сказать, что было хуже. И ведь действительно - что? Одиночество или толпа? Гениальность или безумие? Белое, черное?

Свекровь часто звонила мне в первые годы замужества: "Не переутомляйте моего мальчика!". Я и не переутомляла. Бегала на рынок, работала, возвращалась только для того, чтобы приготовить ему ужин, ночью подкатиться под бочок, услышать ровное дыхание.
Свекровь думала, что я плохо на него влияю. Впрочем, думать так у нее были все основания.

Школу он закончил весьма посредственно - с тройками по физкультуре и блестящими рекомендациями учительницы русского языка. Эта пожилая женщина его очень любила. Однажды мы встретили ее уже спустя несколько лет - она брела по льду, тыкаясь левой рукой в бордюр, бежавший сбоку, старалась не упасть и тащила какую-то белую с торчащими лентами сумку. Муж подбежал, подхватил, повел.
- Что же дети не помогают, почему? - кричал он на весь переулок, не обращая внимания на прохожих.
- Дочь умерла от рака, - тряся по-старчески подбородком отвечала учительница, - не работаю, побираюсь, не к кому..

Она пригласила нас в гости, и сразу мне в глаза бросилась фотография в коридоре - моего мужа. Не только его, конечно.. Там был весь их школьный выпуск, но муж смотрел прямо из середины снимка. Вокруг него образовался вакуум - он образовывался всегда, в любом коллективе - школьники стояли на полшага дальше, чем следовало, а муж, все еще веснушчатый, все еще бледный, сдвинув еле заметные брови, смотрел на фотографа.
Я не видела ни одного его школьного снимка - ни до этого, ни после. Сидя на диване, рассеяно ловя старушкины слова, я думала про себя: хорошо, что не видела. Мне не хотелось знать мужа.. таким. Одиноким, гордым. Ведь между мальчиком на снимке и мальчиком в библиотеке лежала даже не пропасть.. Жизнь лежала.

В университете он сразу пробился в самые. Как-то шире стал в плечах, выше. Весь ушел в свои книги..
Я еще тогда не знала, что со временем буду ревновать его к ним ревновать. Глупо? Да, возможно... Глупа не ревность, а его ночные бдения - в библиотеке! Систематические обеды, завтраки и ужины - в библиотеке! Он не отпирал дверь и не отвечал на звонки - потому что он был в библиотеке!

"Послушайте.."
Нет, это я должна была просить послушать меня, а не он. Он не имел права на такое обращение к судье.

Я, как мне казалось, сразу его полюбила. Ухаживала (боже, где была гордость?!) за ним, звонила, приглашала на выставки, потому что от кино он оказывался. Связала на новый год длинный малиновый шарф, специально научилась, мучилась с непослушными прямыми спицами.
Его мама, та самая, что просила "не переутомлять ее мальчика" относилась ко мне настороженно, но не пыталась порвать то хрупкое, что между нами росло. Возможно, если бы за моей спиной не стояла состоятельная семья, трехкомнатная квартира в центре и "Жигуль" отца, она действовала бы более активно. Но мое материальное благополучие сбивало ее с толку. Бедная, она не могла понять, что от ее сына мне ничего не нужно. Что меня не привлекает его "большое будущее", потому что все мои мечты концентрировались только на настоящем, что их двушка в спальном районе вызывала не алчный блеск в глазах, а жалость и досаду, что туда так долго добираться.
Его мама вряд ли помнила, что такое любовь.

Хотя, быть может, она была настолько мудра, что поняла - это одержимость, а не любовь?

В общем, как и следовало ожидать, я сама сделала ему предложение. Мы шли по мерцающей в лужах набережной и я говорила. О том, что нам надо быть вместе, что все образуется, что я его люблю, что нам надо пожениться.
Он не сопротивлялся. Он вообще не шел мне наперекор.
Где-то в глубине души колола мысль, что он относился бы точно так же к любой другой девушке, польстившейся на его танец с книгой.

Мои родители разменяли квартиру и отдали нам две комнаты. "Для внуков", - мечтательно говорила мама и смахивала слезу с потрескавшейся щеки.
О таком счастье я боялась даже помыслить.

Однажды он объявил, что будет писать докторскую. Я перестала дышать и прибирала дом только в его отсутствие. Телевизор не включался, а радио - упаси боже включить это радио!
Этот кусок жизни я помню смутно. Он писал прилежно, пухла пачка листов на столе; я работала на двух работах, по выходным присматривала за чужим ребенком. Мне не было трудно - я любила. Я любила!

Свекровь стала звонить реже: "Мальчик занят, ему надо дать отдохнуть!". Она даже не поленилась сообщить моим родителям, чтобы они и думать забыли придти к нам в гости.
Тогда мама осторожно сказала: "Тебе не кажется, что он сел на твою шею?"
Я возмутилась и мы поругались. Они просто не понимали его.. Не видели одиноких веснушек посреди толпы.

Потом начались сокращения и я, со своим извечным еврейским счастьем, вылетела с работы. Пришла домой, скуля, как побитая собака.. Холодный, стоял на плите чайник. Муж сидел в библиотеке по шею в бумаге.
И я сорвалась, конечно. Кричала, рвала его диссертацию, потом свалила это все в урну и подожгла. Он смотрел на меня потрясенно, но ничего - ничего не делал. "Послушай, - только и услышала я, - у тебя был плохой день? Что-то ты раньше так себя не вела".

И это тоже было правдой. Странно, как я не сломалась раньше?

Ночевать у мамы не хотелось. Я бродила по улицам, прижималась холодными щеками к поручням набережной, потом вспомнила это место, вспомнила, что все тут началось, убежала домой.

Посреди хаоса лежала лаконичная записка: "Ушел в суд. Подам на развод. С истеричкой жить не могу".

И теперь он наверняка сидит там и говорит: "Послушайте!.."
Не слушайте его! Пожалуйста, не слушайте!..