Валечка и Валентина Николаевна одновременно выскочили на кухню в семь часов утра воскресенья. Валечка встала на оборону раковины, а Валентина Николаевна - плиты. Вздохнув про себя, Валечка отметила, что Николаевне досталась более выгодная позиция...

Дело в том, что обе любили одного мужчину: Валечкиного мужа, сына Валентины Николаевны. И соперничали. О, как они соперничали! Вплоть до нашептывания на ухо Никите мерзостей друг о друге.
У Валентины Николаевны подразумевался муж, но это было не важно. Главное - спасти Никиту от этой...

Как отмечалось выше, Валечка прикипела всеми частями тела к раковине и эффектно тряхнула гривой.
- Чтобы эффектно тряхнуть головой, - едко заметила Валентина Николаевна, - вовсе не обязательно иметь что-то внутри этой головы!
Валечка топнула ножкой и гневно посмотрела на свекровь.
- А чтобы эффектно топнуть ножкой, - не сдавалась та, - нужно, чтобы эта ножка нравилась по крайней мере двум мужчинам! Чтоб, так сказать, пробудить командный дух...
- А чтобы встать в эффектную позу, - взвизгнула Валечка, - нужна просто эффектная поза! И вы в нее прекрасно встаете!

Помолчали. На кухню вышел муж Валентины Николаевны, но его никто не заметил.
- На работе грипповуха, - с надеждой сказал он. И пояснил вяло:
- Эпидемия гриппа. Болею. Болею, я сказал!
Валечка злобно намыливала тарелку. Николаевна жарила блины. Никто не реагировал.
Одновременно обе вспомнили, что забыли постирать Никиткину форму...

- Я! - орала Валечка.
- Ja! - орала Валентина Николаевна.

В самый разгар ссоры на пороге появился Никита.
- Ну я же вас просил! - вздохнул он. - Ушли обе отсюда! Я сам!

- Мы сегодня первый делом в кино? - подмигнула Николаевна, как только они остались одни.
- Не нарушать же традицию в воскресенье, - Валечка сняла фартук, сложила его вдвое и аккуратно повесила на спинку стула.

Current Mood: blah

В полдень ко мне постучала Роза и попросила после обеда присмотреть за ее сыном.

Наверное, нужно сначала рассказать о том, кто такая Роза и почему ей дозволено было вторгаться в мою жизнь с таким личным, в общем-то, поручением.
Дело о том, что она была похожа на цыганку... Этот факт сам по себе ничего еще не значил, так как Роза могла оказаться кем угодно, только не цыганкой, однако она так умело извлекала прибыль из своей внешности, что я в душе благоговела. Она отлично это знала и беззастенчиво пользовалась моей услужливостью.
Я тогда только-только вошла в стадию своего очередного маниакального увлечения, на сей раз - литературой, и нескончаемый поток Розиных клиенток великолепно подпитывал мою и так небедную фантазию. Они начинали собираться у нас в подъезде часов с восьми, стояли тихо, по одиночке и парами, изредка шепотом переговариваясь. В это же время Роза у себя в квартире готовилась к представлению - поплевав, приклеивала к подбородку родинку, подвязывала голову платком, надевала широкое платье, мягко обнимавшее ее мощную фигуру...
Думаю, женщины ее слегка побаивались. Она командовала ими как хотела: те, кто занимал очередь раньше всех, могли попасть к ней на "сеанс" последними, и наоборот. Роза руководствовалась какими-то своими, только ей одной извесными принципами отбора "клиентуры", поэтому я регулярно видела в толпе и богатых, и бедных, и наглых, и тихих. Одних она могла прогнать прямо с порога, других приглашала пройти бесплатно.

У нее были особые приемные дни - нечетные. Четные она проводила с сыном.

Роза души не чаяла в ребенке. Он был ее поздней радостью - случайный залет, несделанный вовремя аборт, тяжелые роды, боязнь потерять то немногое, что она имела. Выстраданный ребенок. Как многие поздние дети, он был удивительно красив и удивительно нервен: порывистые движения, то слезы, то смех, высокие тонкие брови, огромные чернильные глаза, хрупкие кисти. Он меня пугал и одновременно интересовал - так может интересовать коллекционера чья-то чужая картина.

Роза постоянно моталась из города в город. То ли скрывалась от кого-то, то ли искала - я не спрашивала, а сама она не рассазывала. Мы были, в общем, довольны друг другом, иногда пили на кухне водку, но чаще всего приходили друг к другу только по необходимости - я за сюжетами, она оставить ребенка.
В этот раз она задержалась в городе, видимо, думала осесть окончательно. Круг ее посетителей постоянно ширился, слух о "потомственной гадалке, цыганке, умеющей предвидеть будущее" метался от дома к дому, из газеты в газету. Сама она могла больше не прилагать к этому усилий, люди разносили ее славу сами, без просьб.
Сейчас мне кажется, что Роза, не смыслившая в будущем ни черта, каким-то образом - интуитивно или нет - превращала в реальность давно всем известный факт, что сбывается то, во что веришь. Она внушала. Ее уважали. Ей верили.

Так вот, в полдень ко мне постучала Роза и попросила после обеда посмотреть за ее сыном. В последнее время она постоянно где-то пропадала, возвращалась домой под вечер уставшая, с перекосившимся на одну сторону платком, забирала сына и тут же уходила к себе - спать.
Мальчик почти весь день проводил у меня, ему нравилось играть с псом; когда они носились по квартире, то мне казалось, будто он вот-вот превратится в вороного жеребенка, стукнет копытом о полу, прыгнет на лестничную площадку и умчится.

В этот раз мы решили сходить к морю. Стоял серый тихий день, облака низко стлались над неподвижной водой, чувствовалась гроза. Мы спускались к берегу по бесконечной летнице, он вложил свою крошечную ладонь в мою и прыгал на одной ноге.
Снизу поднимался знакомый профессор, друг родителей. Он был огромный, обтекаемый, язвительный, в черном плаще, очень похожий на крота. Мы кивнули друг другу.
- Твой? - спросил он и показал глазами на ребенка.
- Мой, - почему-то соврала я. И тут же пришла в ужас; мне показалось, что мальчик сейчас возмутится, все раскроется и я буду выглядеть дурой набитой перед этим противным дядькой.
Но мальчик промолчал. Он смотрел вдаль, где на горизонте сходились мышиного цвета вода и небо.
Профессор крякнул, забормотал что-то и пошел вверх тяжелой шаркающей походкой пожилого человека. Я поглядела ему во след. Со спины он был похож не на крота, а на крысу, и мое воображение тут же пририсовало ему длинный хвост с бантиком на конце.

Недавно на берегу протянули провода для нескольких разбросанных тут и там кафешек, и проводами этими, казалось, было обмотано все вокруг. Они раздражали.
Мальчик спросил, зачем нужно было столько и почему нельзя было ограничиться... и так далее. Я, разумеется, этого не знала и принялась сочинять, что по ночам на этих проводах отдыхают птицы и ангелы. Спросила - понял ли он. Он кивнул.
Тогда я принялась болтать: что фонари на самом деле и не фонари никакие, а обеденные столы, где опять же сидят птицы и ангелы; что сейчас их трудно заметить, но вон там, на крыше одного из кафе, находится ангельская ночлежка, где спят не успевшие сделать доброго дела за сутки пернатые; что есть морские ангелы, которые почти как дельфины, только с крыльями, создающими в воде волны...
Врала, словом, по полной программе, бойко, без остановки.

Мальчик смотрел своими черными глазищами и даже, казалось, не дышал - так захватил его сюжет этого экспромта.
Мы побродили еще немного, набили целый карман камешками и грязными ракушками, подобрали воробья с перебитым крылом и понеслись домой под всеми парусами, чтоб следать ему уютный домик.

Розы еще не было. Лестница тоже была пустая - "неприемный день".
Под вечер стал накрапывать дождь.

У меня тогда как раз наклевывался роман, точнее не роман еще, а так, предвкушение романа. Он был какой-то непризнанный художник с задворок, ладный и смешной; пожалуй, кроме этих двух достоинств в нем и не было больше ничего привлекательного.
Когда мы с мальчиком и воробьем отогрелись и поели, зазвонил телефон, послышался знакомый голос и я укрылась в ванной комнате с трубкой, глупо хихикала и не запоминала ни слова из этой беседы.

В дверь постучали, мальчик открыл, я слышала быстрый возбужденный голос Розы - она забрала его и пошла к себе, шаги гулко разносились за стенкой, на лестнице.
Мы с моим художником еще потрепались непонятно о чем и наконец попрощались.

Мальчик забыл захватить воробья. Само собой, мы заранее условились, что воробей будет жить у них, мой пес просто не допустил бы наличия в доме посторонних. Я влезла в тапки, взяла подмышку коробку и пошла к Розе.

Двень была незаперта. Внутри Роза металась от шкафа к шкафу; всюду валялись карты, колготки, какие-то письма. Посреди этого хаоса на диване сидел мальчик, зажав между коленей сложенные лодочкой руки, и наблюдал за взбесившейся Розой так, будто сто раз это уже видел.

- Ну что уставилась? - закричала Роза, однако я поняла, что сварливость и истерика в ее голосе предназначалась не мне. - Объявился этот его папашка, - она кивнула в сторону мальчика, - снова принялся преследовать! Обещает позвонить в милицию, рассказать про наши с ним дела... как деньги воровали... Что ты уставилась? - снова взвизгнула она. - Это было тыщу миллионов лет назад! А я ему ребенка не отдам, слышишь?

Забился воробей, испугавшись криков. Я острожно поставила коробку на пол.
Роза еще что-то говорила. Бросала в чемоданы свои цветастые платья, в которых она гадала и выдавала себя за цыганку. У мальчика на виске дрожала вена.

Они уехали ночью, я заплатила за такси, взяла воробья и пошла к себе.
Через час приехала милиция, обшарила их квартиру, заглянула к соседям и ушла ни с чем.

А под утро, наконец, морось превратилась в ливень. Снова позвонил мой художник. Услышав его голос, я тихо положила трубку обратно и отключила телефон. Очень хотелось спать.

У нее сегодня новые мягкие гольфы. Кстати, мягкими они бывают только первые дни после покупки. Потом сминаются, появляются катышки. Но сегодня они совершенно новые пока, до колен, в красную полоску, с пальчиками, как на перчатках. И плевать, что на ней брюки и кеды. Зато тепло.

- Не забудь расставить на столе свечи!
Это говорит мадам Сесиль. Она кудрявая, как молодой барашек, полная и смешливая. У мадам Сесиль есть изумительное качество - тут же наполнять собой все пространство, подчинять его. Там, где она появляется, люди начинают улыбаться.
Мадам Сесиль любит собирать красивые листья и делать из них гербарии. К Рождеству все без исключения получают от нее собственноручно сделанные открытки с ангелами. Ангелов она тоже рисует сама. Они как один кудрявые, полные и смешливые.

- Я не могу найти скатерть, ну ту, в мелкую розочку.
А это Вера. Она и сама мелкая, как розочка. Ее редко замечают, что даже странно, учитывая эти огромные прозрачные глаза и крупный рот, по всем признакам - канон красоты.
Вера любит читать в сумерках и коллекционирует желтые пуговицы.

Сейчас, вот уже скоро, должен появиться ОН. ОН прекрасен. ОН всегда такой... такой... Да что пытаться описать!
На ней сегодня новые гольфы и шальной весенний ветер в голове, хотя на дворе поздний ноябрь. Сегодня она скажет ЕМУ самое главное. Минут через пять.

Дома ждет кот. Надо будет зайти на обратном пути в продуктовый и купить ему полкило сосисок. У них с котом взаимопонимание: он большой и толстый, она худенькая и веселая; он спит в ее ногах и не злится, когда она хватает его за лапы и переворачивает на спинку, а она не злится, что он иногда будит ее по ночам заунывным "а-у.. А-А-А-у!!!". У котов ведь тоже бывает бессонница и тоскливые мысли. Сегодня утром она проснулась и сразу поняла, что кот хочет сосисок.
Боже, да что за мысли в голову лезут в самое неподходящее время-то, а!
Вот! Вот ОН, входит своими стремительными шагами, весь подается вперед, будто вот-вот сорвется с места, как самолет, и побежит. Такие люди называются перспективными. Они никогда не оборачиваются.

И она решается, наконец!
- Я тебя люблю! - говорит шепотом. Потом смелее, громче. - Пусть это глупо, ведь кто ты, а кто я...
У него даже глаза округляются от удивления.
- Мы ведь почти незнакомы.
- Это неважно, - говорит она, - часто запоздалая любовь овладевает человеком с необыкновенной силой.
(Фраза, конечно, не ее, взята из французской книги... Она так часто делает - выписывает в тетрадку красивые выражения и придумывает им потом обстоятельства и героев..
Боже, боже, да что это за мысли приходят сегодня! Сначала сосиски, теперь вот фразы. И это посреди любовного призания!)
- Это бывает, - соглашается он. За ними наблюдают мадам Сесиль и Вера, делая совершенно незаинтересованный вид.
А она уже почти кричит:
- Быть может, ты найдешь для меня время, час - а даже пусть минуту, и мы...

Зал взрывается аплодисментами. Падает занавес. Актеры стаскивют парики. Мадам Сесиль превращается в Сашу и стирает грим. Вера уносит реквизит.
ОН проходит мимо нее и бросает зло:
- Хреновый из тебя суфлер. Чего орешь-то? Первые ряды наверняка слышали! Смотри, я тебя в последний раз предупреждаю!

... По дороге домой она заходит в магазин и покупает коту сосиски. Неоновая вывеска бледно отсвечивает в лужах.
Моросит дождь.

Скатерть-самобранка. Женщина, которая собирается на очередное мероприятние всего за полчаса.
Скатерть-перебранка. Женщина, перебравшая на мероприятии. Возможно, потому что слишком быстро собралась.
Скатерть-иностранка. Вы не узнаете эту женщину, просыпаясь утром.
Скатерть-несознанка. Женщина после мероприятия.
Скатерть-перебранка 2. Поругалась с мужем после объявления ему о том, что просто так на мероприятие не согласна. Вот шубку бы...
Скатерть-бесприданка. Изучается в школьной программе девятого класса.

Current Mood: blah

Читала с удовольствием. Думала, что развязка будет именно такой! Не удержалась и дописала.

Мы ехали в поезде: незнакомая тетка напротив, мужик с газетой и я.
Газета закрывала теткино лицо ровно наполовину. Вторая половина выглядела гротесково, будто кто-то неумело подсветил ее снизу прожектором.
- У тебя, конечно, глаза красные, как обычно, - сказала тетка.
Я вдрогнула. Мы были незнакомы.
- Черт знает что с собой делаешь. Довыпендриваешься!
"Выпендриваться" говорили подростки во дворе, когда мне было шесть лет. Устарелое словечко, между прочим.
- На голову свою посмотри. Это разве голова?
В детстве я всегда считала себя некрасивой. В юности тоже. Потом времени не осталось думать о такой ерунде. У меня в голове мозг, кстати говоря.
- Небось пропили весь вечер с друзьями. Алкаши хреновы.
Ну и пускай... Не повод беседовать об этом незнакомой теткой.
(Я отвернулась к окну.)
- Нос у тебя отцовский. И уши. И глаза.
Хорошо, что не ноги и грудь... или и они тоже? О боже.
- Носишь какие-то балахоны. Кстати, джинсы! Разве можно три с половиной года ходить в одних и тех же?!
Да просто другие сидят на мне по-дурацки. Получается, будто я бокал для вина, какие показывают в романтических фильмах. Ножки тонкие, а сверху - ого!
- На работе, небось, тебя никто не замечает.
Ага... То есть - о боже. У меня не было времени об этом думать... лет сто уже.
- Короче, несуразица, а не человек. Смотреть стыдно.
Она права. Она права. Она права. Слезы. Только этого мне хватало, я ж не плачу, да?
- Ты куда пошел? - встрепенулась тетка.
Я подпрыгнула от неожиданности. Мужик медленно отодвинул газету, перевернул страницу и снова углубился в чтение. Тетка оторвала от уха руку с мобильником, вздохнула:
- Ну и козел.
Черт...

Current Mood: blah

Утро началось скверно.
Начнем с того, что в автобусе по дороге в школу Васечкин увидел кавказского старца с совершенно необычным головным убором: высокой папахой, прямо посередине поделенной на две части почти до самого низа. Васечкин представил, что это кто-то ребром ладони как следует долбанул по папахе и раздвоил ее, и сдавленно хихикал с заднего сиденья, причем чем строже на него смотрели три толстых, помидорного цвета тетки, тем безудержней рвался смех.

Потом на перемене они с Димкой тайком пробрались в кабинет физики, где должны были заниматься старшеклассники, и увидели потрясающий прибор на учительском столе: стеклянное колесо, которое надо было вращать, и два металлических шарика, между которыми пробегала искра.
Димка, конечно, тут же принялся бешенно крутить ручку, при этом кричал "Эй-эй!", а Васечкину пришла в голову блестящая идея поместить между шариками тетрадки с контрольными работами старшеклассников и проверить, сумеет ли искра их пробить. Вышло замечательно: тетрадки выглядели так, будто их расстреляли, но вдруг откуда ни возьмись возник Петр Николаевич и так оттаскал за уши их с Димкой, что Васечкину закралась в голову мысль о том, что, пожалуй, они сделали что-то неправильное.

Дальше и вовсе все пошло наперекосяк.
На уроке Димка нарисовал в альбоме Даши Птичкиной голую женщину, а Васечкин приписал снизу "Прастетудка", чтоб было понятней. Рисунок вышел - заглядение: синие волосы, зеленое тело и ярко-желтые глаза. Дура Даша Птичкина разревелась и нажаловалась учительнице - вероятно, ни одна, ни вторая ничего не понимали в современном искусстве, потому что Васечкину самым строгим тоном было приказано немедленно привести родителей в школу (просьбу документально заверили в дневнике).

По дороге домой они с Димкой истратили деньги, данные родителями на автобус, в ближайшем магазине и стали счастливыми обладателями одной пачки презервативов и трех петард. Пришлось тащиться домой пешком, зато Васечкин придумал отличную затею: положить петарду в эту странную продолговатую резинку и бросить в Дашу. Дима заметил, что неплохо было бы налить туда заодно и воды из ближайшего пруда, но Васечкин с негодованием отметил, что тогда им хорошенько влетит от Дашкиной мамы, которая страшно злая, судя по дочке.
Дашу они, однако, не дождались, а бросать петарды в других девчонок оказалось не таким интересным занятием, так как Васечкин не знал, как те относятся к современной живописи.

Домой он вернулся ужас какой грязный и ужас какой счастливый. Мама почему-то совершенно не обрадовалась рассказу про щеночка из подвала и отправила Васечкина мыть руки и лицо. Потом она решила постирать его брюки и нашла в кармане последний презерватив. Грянула гроза. Мама схвтила Васечкина за ухо и прямо из ванны потащила к отцу. Отец с интересом поглядел на сына и попросил дневник. Грянула еще одна гроза. Васечкин подумал, что в стране с таким грозообразованием жить совсем небезопасно и надо что-то делать. Мама с папой вопили в унисон так интенсивно, что из комнаты выполз дед и спросил, не немцы ли бомбят и когда будет ужин. Мама, ругаясь, отправилась на кухню. Папа тут же отключился и с головой ушел в телевизор.

Через полчаса мама застала Васечкина в ванной, размазывающим по лицу слезы. И сама тут же успокоилась.
А Васечкин подумал, что впредь, получается, всегда надо рыдать, зато родители будут счастливы.

Current Mood: blah

Даже тыквы могут быть искусством. Посмотрите, не пожалеете!

У меня никогда не было хобби. Ну вот как у остальных: собирать кораблики в стеклянных бутылках, забытые кем-то книги на лавочках городских парков, пожелтевшие по краям ноты Моцарта, оставшиеся от пра-пра...
Возможно, просто никогда ничто не интересовало всерьез. Хотя я, разумеется, предпочитаю не думать об этом, ведь когда не интересуешься - это само собой означает, что ты человек недалекий. Кому же хочется быть недалеким человеком?!

Сегодня я проснулась от стегающего окна осеннего ливня. Кстати, у нас очень поздно наступает осень... До середины ноября держатся на ветках закручивающиеся коричнево-желтые листья, а если как следует рассмотреть те, что уже опали, то под верхним слоем легко проглядывается россыпь симпатичных дружных поганок. Они здорово пахнут! Честное слово.

Так вот, сегодня я проснулась от шума дождя. Лежала, смотрела в окно на монотонное темное небо и чувствовала - надо бы к ней сходить. Давно не виделись.
Положа руку на сердце: часто ли вы навещаете людей, от которых вам ничего не нужно? Часто ли встаете утром и думаете: "А зайду-ка я!.."

А потом зазвенел комар. Перепутал времена года. Он бился о стенку где-то неподалеку и, казалось, жаловался, причитал, искал выход из комнаты и поесть его не интересовало.

Я попыталась было найти щекой прохладный кусочек подушки, чтобы отвернуться от комара с его безнадежной грустью, от холодной стенки и тревожного сна, который мне навернка снился до того, как постучал дождь, закрыть глаза и представить себе что-нибудь хорошее - например, маму или купленный на завтра кусочек торта - однако сон уже бился о стену вместе с испуганным комаром, пытаясь вырваться, и мне было слишком лениво вставать и ловить их обоих в темноте.

Так всегда. Абсолютно, бесперспективно,чудовищно всегда. Неинтересно. Чем старше становишься, тем меньше комаров желают тебя откушать.

* * *

Утром я встала, набросила свой клетчатый дождевик, взъерошила волосы и вышла в день, призрачно дрожавший в стекающих с крыш струях.

Итак, о хобби. Я, конечно, пробовала делать корабли из пенопласта и ниток, как дядя Виталика. Ну там, знаете, воткнуть по периметру гвозди, обмотать их, мачту приладить... Только получалось убожество, километры ниток тратились впустую, а папа не могу понять, куда девались гвозди из Волшебной Банки со всяким Барахлом.
Потом я пыталась лепить чертей из глины, как дядя Сергея. Но получались лишь колбаски...

Я думала обо всем этом, идя по мокрому перелеску. Вокруг было тихо и сказочно. Иначе и быть не могло, учитывая ту, что жила там.
Оранжевые деревья, продрогшие после ночного дождя, стояли неподвижно. И еще ощутимо пахло зимой.

По дороге я видела большую паутину, на которой, нанизанные, сверкали капли и сидел страшно рассерженный голодный паук.

Наконец, я выкатилась, дыша, как паровоз (пора заняться спортом!), на берег круглого озерца. В него убегали мостки, где-то там (я знала) стоит выцветший таз. Мимо, как по льду, проскользила водомерка, потерявшаяся во времени, как утренний комар. Если собрать всех, кто живет не в том месте и не в то время, появляется вечно не в том сезоне, говорит не с теми людьми - то можно написать большой интересный рассказ. Для которого у меня точно не хватит воображения.

Из домика шел дымок. Пытаясь отдышаться, я смотрела на него, облокотившись мокрым плечом о дерево. Она была там, точно-точно. Хлопотала по хозяйству. Наливала в цветастое блюдечко молоко для кошки, которой не было. Пекла блины для гостей, которые не заходили. Пыхтел чайник, просыпалась на окне герань в голубых горшках; высовывалась из ходиков кукушка, оглядываясь удивленно, будто никогда тут раньше не была, замирала на миг и вдруг, захлебываясь, начинала куковать.

Кузькина Мать!

Волшебная, чудесная, добрая, мечтательная - Кузькина Мать! Совершенно в своем мире, в своих мыслях. И - со своим хобби.

- ... Слушай, ну тебе же скучно тут одной, да? - спросила, надкусывая ажурный блинчик.
- Одной?! - она аж задохнулась от возмущения. - Я не одна! А кошка?
В углу стояло блюдечко... в общем, как обычно, я же говорила.
- Ну да, кошка. Точно.

Ее глаза смеялись, будто говорили: "Давай, давай! Веришь?"
За окном поднимался сырой туман и медленно тянулся на север.
Она вдруг сорвалась с места:
- Ветер!

Ага. Давно следовало рассказать... Это все хобби. Странные хобби странных людей.
Словом, она собирала ветер. Десятки прозрачных пакетов с самым разным ветром, отсортированные по направлениям: юго-восточный, западный, какой там еще.. Целый амбар, заваленный пакетами с сомнительным содержимым. С наивоздушнейшим содержимым на свете.
Пока я медленно соображала, она уже вошла в двери, помахивая шуршащим кульком, раскрасневшаяся от радости.
- Первосортный! Осенний туман, северное направление.
Почему каждый раз в этом доме у меня возникает ощущение, что я схожу с ума?

Мы помолчали. Она надписала пакет и сунула его за печку. Мне показалось, что с печи недовольно спрыгнула потревоженная кошка. Пора было трогаться обратно, осенью так рано темнеет.

- Ну зачем тебе это, зачем? - вдруг спросила я. Признаться, это давно уже мучило. Хотя скажу тоже - неразгаданная тайна века!
- А я.. - она перевела глаза на герань. - Я делаю оттепели, вот! Чтоб распускались подснежники! И заморозки осенью, чтоб засыпали ландыши. Кстати, ты знаешь, что я люблю цветы?
- Эта-а-а.. - промычала я тупо.
- Что значит "это"? Просто открываю пакеты с нужным ветром, он вырывается на свободу и - раз!
- С ветром одинакового... ыы... направления?
Ее глаза снова смеялись. Она наклонилась ко мне и прошептала:
- А тебя никогда не интересовало, как могли бы иначе помещаться все эти ветра в моем амбаре?

Ну конечно. Все верно. Ветра в амбаре. Ничего чудесного, в конце-то концов.
Перед уходом она сунула мне в руку пакет без подписи. Подмигнула: дома, мол, поймешь.

... А уже в городе, проходя через притихший парк, ожидающий чего-то важного, я вдруг увидела на скамейке позабытую кем-то книгу. Первый раз в жизни, между прочим.

- Странно, - сказала мама, пришедшая вечером с работы, - на улице падает первый снег, а дома весна и пахнет фиалками.
- Действительно странно, - ответила я, переворачивая страницу.

Наркологически чистый продукт.

О женщинах: Она была так расстроена, что даже перестала втягивать живот, когда мимо проходили красивые мужчины.

Мэри Поппинс - неудавшийся мэрри Кристмас.

Прожж:
Френдеж - сплетня, прочитанная в ленте
Френдятник (с) - список друзей
Комментопад - комментарии снова приходят на почту, пачками
Жжопа - заканчивается платный аккаунт / Абьюз Тим угрожает заморозить жж / Украли пароль / Козел Френк... да просто козел
Первый - нах? - отключение комментариев
Френдурбация - я так люблю свой рейтинг, что... насмотреться на него не могу!
ФСБ - Собираю деньги. Френд серьезно болен. Или не болен, но я все равно собираю.
ЖЖист - восточный пользователь, ЖЖвест - западный

У Таньки в трее мигнул конвертик айсикью - сообщение, значит, пришло. От неизвестного пользователя.
- Ты нарочно отбиваешь моего парня! - заявило сообщение. - Я все знаю! Ты ему звонишь, пишешь и снишься! Причем, заметь, нарочно.
Танька - спокойная девочка лет семнадцати - даже вздрогнула от неожиданности.
- Я не... - хотела было ответить она, но не успела.
- Не перебивай! - заявило сообщение. - Я наперед знаю все, что ты скажешь! Вот коза! Что за поколение!
На диване у окна бабушка с дедом резались в карты.
- Что показывают по компьютеру сегодня? - тревожно спросил дед, заметив Танькин затравленный взгляд.
- То же, что и обычно, - отреагировала бабушка, опередив Таню, и легким движением скинула карту под стол. - Все трахаются и трахаются, как столяр с доской, спасу от них никакого нет. Козлы. То есть кролики, конечно.
Дед заерзал на стуле и погрзился в длительные размышления.
- Вы, наверное, ошибаетесь, - написала Танька, наконец. - Я ученица первого курса. Я никого не отбиваю и уж наверняка никому не снюсь. Представляете, каким маньяком надо быть, чтоб видеть меня во сне?
- Я все знаю! - бессмысленно моргало сообщение. - Он сам показывал мне твои фотографии, когда я влезла к нему в почтовый ящик. Стерва такая!
Это было так приятно - тихую отличницу Таньку из семнадцатой квартиры вдруг назвали стервой! Она приосанилась, повела глазами направо и налево вверх, потом более уверенно написала:
- Ну и что тако-о-ого?
Три раза повторившееся "о" через дефис должно было означать пренебрежительную интонацию искушенной женщины.
Дед проигрался вдрызг, протянул бабке деньги и снова раздал карты. Видно было, что его что-то мучает.
- Никак не пойму, - сконфуженно заявил он. - А столяр с доской - это как?
- Это как в Тырнете, - оперативно заявила бабка, помусолила карту и шмякнула ее о стол, будто в домино играла.
Дед ошарашенно впал в длительную несознанку и в комнате ненадолго воцарилась обманчивая тишина.
- Ты признаешься! - истерично взвизгнуло сообщение. - Я так и знала! Ты с ним наверняка еще и спала!
Таня почувствовала, что все семнадцать лет ее жизни, похожих друг на друга, прошли не зря. Совсем не зря прошли! Если разобраться, то жить - это чертовски приятная вещь, особенно по осени.
- Спала, - радостно подтвердила она, пьянея от собственной раскованности и смелости. - Даже два.. нет, три раза спала. И четвертый немножечко.
Дед вдруг тряхнул головой и громко запел:
- Девки в озере купались, ХТО резиновый нашли?!
Бабка воспользовалась моментом и бросила под стол пиковую шестерку.
- Я тебя убью. - Мрачно заявило сообщение. - Поймаю в подъезде и убью. Три раза и четвертый немножечко.
Таньке показалось очень романтичным умереть стервой во имя неизвестной любви.
- Шах, - заявила бабка и кинула на стол веер козырей.
- Мат, - возразил дед и развернул веер точно такой же.
Некоторое время они смотрели друг на друга, потом плюнули и достали обе колоды из-под стола.
- Столяр хренов, - смачно заявила бабка. И почему-то подмигнула.
- Согласная я! - капс локом написала Танька. - Я живу на Строительной, сорок три. Индекс нужен?
- Строительной? - подозрительно переспросило сообщение. - Точно?
Тревожное предчувствие разлилось в воздухе.
- Я, наверное, не туда попала, простите, - пробормотало сообщение. - Всего хорошего. И это... еще раз простите.

Все так же за окном светило солнце. Все так же пел дед, а бабка визгливо прибавляла:
- ХТО резиновый нашли?! - и смеялась.
А у Таньки почему-то очень испортилось настроение. Вот прямо совсем.

В последнем номере "Космополитена" в разделе, как водится, о сексе, я прочитала лихую фразу, отвалила челюсть и потеряла покой - все именно в таком порядке: "Попробуй положить в презерватив немного слегка разогретой овсяной каши", - говорил журнал. И таинственно замолкал. Дескать, а дальше сами догадывайтесь, томно дрожите и Представляйте.

Если вдуматься, в этом есть смысл (не в томном дрожании - в нем-то как раз смысла никакого и нет - а во фразе). Особенно если девушка на диете. Особенно если презерватив XXL. Особенно если секса не так уж и хочется, то есть кушать хочется больше чем секса.
"Отдайся мне!" - срывает она с него изделие номер два, торопливо отворачивается к стенке и громко чавкает.

Посмотрев на эту картину под всеми ракурсами и вздохнув с завистью, я слегка обуздала свое воображение и попробовала представить, что еще можно натолкать в презерватив, чтобы никому не было обидно.

Вот, к примеру, горох.
"Отдайся мне!" - срывает она с него изделие номер два в предвкушении...
"А я говорил, что не люблю, когда девушка чавкает", - замечает он. И прибавляет жестоко и многозначительно: "Ха-ха-ха". С точкой на конце.

Или вот, скажем, можно положить в презерватив кусочек колбасы. Имейте ввиду, я говорю не про тридцатисантиметровый кусок - мы же не о мужских размерах сейчас, - а про маленький кусочек сырокопченой колбаски.
"Отдайся мне!" - срывает она с него изделие номер два.
"Не отдам!" - испуганно шарахается он и на всякий случай натягивает презерватив до подбородка.

Ну или там - Биг Мак.
"Отдайся мне!" - срывает она с него изделие номер два. Из-за занавески появляется клоун с телекамерой.
"I'm lovin' it!" - заявляет проголодавшийся вконец мужчина, неустанно засовывающий себе в презерватив всякие кулинарные радости.
"Ja, ja!" - появляется из-за другой занавески немецкий режиссер.

Не дайте мне пропасть, объясните про кашу! Объясните, как оно работает! Поделитесь альтернативными идеями - девушки на диете, обратите внимание, к вам у меня особое пристальное внимание.

Когда не знаешь зачем ты - это философия.
Когда не знаешь где ты - это география.
Когда не знаешь с кем ты - это проституция.
Когда не знаешь от кого ты - это внушает надежды.
Когда не знаешь кто ты - это маразм.

Название газеты: "Комплименты и факты"
Рубрика: "Передоз погоды"

"Похмель!" - Капитану корабля откровенно все равно на показания глубины.

Промузыку:
5 лет. Филипп Киркоров
7 лет. На-На
10 лет. Наташа Королева
12 лет. Backstreet Boys, Boyzone и прочие бойз
15 лет. Ария (Король и Шут)
20 лет. Rammstein (Metallica)
25 лет. Нет времени
30 лет. Нет времени
35 лет. Тишину!
40 лет. Классика. В крайнем случае - Enigma
50 лет. Аншлаг, Регина Дубовицкая
60 лет. Наташа Королева
70 лет. Филипп Киркоров

Однажды мягким июльским утром, когда небо только одним краем окунулось в розоватый призрачный свет, он свесил с кровати ноги и оглянулся в неясном волнении.
Что-то было в воздухе... Истерически кричали непроснувшиеся еще гигантские белые чайки. Требовательно взвизгивали такие же гиганские крапчатые птенцы. И над всем висело прохладное мутное зарево.

В сущности, мы могли бы назвать его любым именем: Сергеем ли, Джонатаном, Сури... А пусть, впрочем, будет Джонатан. И внешность могли бы придать любую: рыжую, седую... Это неважно.
Важно то, что, как бывает в жизни любого человека, он проснулся и понял: всё.

За дверями никого не было: в полшестого утра в субботу люди спят, и снова неважно, где они: в Африке ли, Европе. Он положил ключ под коврик и шагнул в воздух, будто в воду, окатившую неожиданным щемящим чувством в груди, залепившую глаза, когда хочется крикнуть: "А-а-а!" - и подпрыгнуть дельфином на полтора метра вверх.

Город серьезно навис над гаванью грудью, придавив ее и подчинив. Эти прибрежные города, они всегда одинаковые, всегда белеют ребрами низких домов, хвастают друг перед другом кирпичного цвета пологими крышами. Этого не замечаешь сначала, и лишь потом, на расстоянии, сравниваешь вдруг, как моложавую жену и молодую любовницу, и испытываешь приступ совести, и даришь городу, как и жене, ласки почти такие же, с почти такими же ощущениями...

Он (мы ведь условились, что это Джонатан, не так ли?) шел все дальше и дальше за город, спускаясь по асфальтированному шоссе вниз, сворачивая то влево, то вправо, пока уже и сам не мог точно сказать, где находится. И море тоже ласково шумело то слева, то справа, и звало, и манило, и навевело воспоминания из детства, и подкидывало услужливо отрывки из Сетона-Томпсона, когда хочется убежать, убежать из родительского дома, захватив лишь самое необходимое, из которого главное - тетрадь, где круглым старательным почерком отрывки - как определить размер собаки по следу, как сложить хижину. Самое главное, что может пригодиться человеку в жизни.

Он потом не мог бы уже точно сказать, место ли его позвало. Оно было сердитое, шершаво-песочное, каменистое. Где-то в нескольких метрах покорно склонялись драные пальмы, а низко в небе ниоткуда появлялись и исчезали грандиозные кучево-дождевые облака.
Он думал - что выбрать? Берег, где всегда можно наблюдать рассвет, или подтопленную низину, где открывается сказочный вид на закат?

... Мало-помалу на берегу выросла хибарка. В ней было самое необходимое: место для гипотетической кровати, чайник и ступени, на которых по вечерам можно было бы сидеть и глядеть в небо, слушать прибой и ни о чем особенно не думать.
Где-то далеко остались дни недели, работа, пьяная молодежь в три часа ночи под окнами. Остались газовые плиты, и зонтики, и пластмассовые бутылки воды, и электророзетки, и одеяла.
Чайки прилетали к нему по взмаху руки, а на горизонте теперь вырисовывался полосатый маяк.

Однажды перед сном он, как всегда, поглядел в пустой проем окна в ту сторону, где должны были стрелой под острым углом уходить вдаль шхеры. И вдруг счастье навалилось на него тяжело и тесно, подступило и сжало горло, впилось в легкие, придушило.
"Что там, на другой стороне неба?" - думал он невпопад и представлял, как кто-то тоже глядит на него оттуда и плачет крупными мальчишескими слезами.

А утром на ступеньках сидело Летнее Счастье. Оно насвистывало какой-то мотив, и он мог побиться об заклад, что где-то в многочисленных карманах Летнего Счастья тихо бряцала коробочка с рыболовными крючками.
Летнее Счастье всегда отличается от любого другого. У него мягкая беззлобная улыбка, пьяный от радости взгляд и всегда красные от солнца щеки. У него стоптаные шлепанцы, бог знает чем набитые потертые брюки и выгоревшие волосы.

Он (Джонатан, так ведь?) сел рядом со Счастьем на ступенях, поглядел в сторону шхер и увидел, что прилив совсем залил их, только вода барашками пенилась вокруг, дополняя последние штрихи.

Прошел месяц. Отчетливо повеяло прохладой. Кучевые облака редко, но сменялись зыбкой и вроде бы тонкой сплошной облачостью.
По утрам Летнее Счастье всегда бросало в залив плоские камешки. Замечательно бросало! Они прыгали - шлеп, шлеп! - и в итоге ныряли с размаху, как умелые спортсмены, в прохладную серебрянную глубину.
А после обеда они ели малину, клубнику и еще какие-то темные, почти черные ягоды. Счастье их откуда-то брало. (Когда есть Счастье, то вообще неясно, что и откуда берется, кажется, что все так было и будет, и что все это совершенно естественно и нормально.)

Однажды он проснулся и увидел, что на ступенях рядом со Счастьем сидит Легкая Грусть.

Что бы кто ни говорил, я утвеждаю: Грусть рано или поздно находит Счастье. Это другая Грусть: она легкая, как паутинка на ветру, она тонкая. Она вплетается в волосы, пальцы, мысли. Она почти незаметна. И все-таки она есть.
Эта Грусть всегда приходит в конце августа. У нее вкус соленой от воды и горячей от загара кожи (даже ночью!). Она ненавязчивая, но привязчивая. Она будто говорит: "Все. А теперь - подводи итоги". И тогда хочется взять тетрадь в клетку, открыть на третьей странице и написать: "Что у меня случилось этим летом?". И потом зажать в потной ладони карандаш, глядеть в окно, облокотившись о руку, и не вспоминать.

Августовская Грусть не умела бросать камешки. Она варила варенье, пекла по вечерам потрясающую оранжевую картошку, похожую на тыкву, аккуратно разглаживала на животике складки одежды и смотрела широко и открыто своими переменчивыми глазами.

Он (Джонатан, значит?) садился между ними, глядел то в черную пропасть ночи, то в сверкающее небо и снова думал - что там, на другой его стороне.

... А однажды он проснулся и снова почувствовал: вот оно. Как тогда, в самом начале, и все-таки по-другому.
Осторожно, боясь потревожить свое Летнее Счастье и Легкую Грусть, он подошел к окну с другой внутренней стороны дома. Он знал, что их уже нет. Они ушли, растворились. И все-таки тихо, чтоб не разбудить, перелез через подоконник и пошел по песку в ту сторону, откуда так легкомысленно (легкомысленно ли?) бежал столько недель назад.

Потому что боялся, что, выйди он за порог, то на ступенях увидит Осень.

В детском саду в Катеньку влюбился мальчик из старшей группы - лепил в волосы жвачку, приклеивал скотчем к табурету - в общем, ухаживал. Это было приятно, тем более, что выбрали ее, а не Вику, хоть у той имелся плюшевый олень.
Чтобы окончательно его поразить, Катенька надела в садик красные мамины туфли на шпильках, и там же, в садике, растянулась на полу, запутавшись в собственных ногах.
Мальчик тут же переметнулся к Вике - видимо, ему не нравилось, когда возлюбленные привлекают общественное внимание.

В шестом классе в Катеньку влюбился старшеклассник - дарил на восьмое марта дешевые духи со стойким запахом кошачьей мочи, приглашал на танцы и одалживал на два дня любимый диск группы ДДТ. Это было приятно, Катеньку снова выбрали, хотя у одноклассницы Вики папа ездил в загранкомандировки и привозил ей яркие американские карандаши с резинками.
Чтобы окончательно привязать старшеклассника к себе, Катенька надела мамино платье в горошек, но на выпускном балу растянулась на паркете, запутавшись в складках и оборках.
Мальчик тут же пригласил на танец Вику - вероятно, ему не нравилась ткань в горошек.

В пятнадцать лет на Катеньку положил глаз мужчина на тридцать лет старше, на тридцать килограмм тяжелее и на тридцать миллионов богаче. Он подвозил ее до дома на "Мерседесе", подарил красный аттестат и устроил в университет за год вперед. Катенька поглядывала на Вику из-за тонированного стекла автомобиля и чувствовала, как же ей все это льстит, хотя у Вики грудь больше, лифчик дороже и папа крупный банкир.
Чтобы окончательно влюбить в себя поклонника, Катенька все утро тщательно красилась маминой косметикой и поливалась ее духами. Во избежание прошлых ошибок, она почти не надела платье и обувь была без каблуков. Увидев Катеньку в образе индейца, идущего на смертный бой с американскими скаутами, поклонник вжал до упора педаль газа и умчался с места событий. Видимо, ему не нравились индейцы. Ну и дурак.
Катенька успела заметить, что на заднем сиденье мелькнула Вика.

В двадцать девять в Катеньку влюбился ровесник. Она, конечно, удивилась, но виду не подала, к тому же это - приятно. Ровесник водил по ресторанам, один раз показал Турцию и познакомил с мамой. Катенька поглядывала на Вику из соседнего отдела и думала, что ее любят, а Вику - нет, хоть у той муж и квартира в центре города.
Чтобы не потерять ровесника, Катенька решила подарить ему ребенка, жалательно - мальчика. Узнав о таком деле, ровесник отвалил челюсть, промычал что-то про срочную командировку и ушел навсегда. Может, ему хотелось девочку?
Из соседнего отдела заглянула Вика, протянула коробку салфеток и скрылась.

В сорок в нее влюбился студент на пятнадцать лет моложе. Он носил косичку, редко брился и говорил, что хип-хоп - это цивильно. Катенька кивала, хотя ничего не понимала, и думала, что все это - приятно, и руки у него коричневые от загара и приятные, и даже косичка, если разобраться, тоже ничего. К тому же ни на кого из ее подруг студенты уже не обращали внимания, на Вику вон и подавно, хоть у нее трое взрослых детей, верный муж и стремительная прочная карьера.
Чтобы не упустить студента, Катенька сделала подтяжку лица, увеличика грудь, откачала жир, надела короткую юбку и туфли на шпильках и стала похожа на его однокурсницу. Студент ее не узнал и прошел мимо. Видимо, ему нравились дамы постарше.
Встретившаяся по дороге домой Вика сказала, что Катенька чудесно выглядит и ей, Вике, до такого далеко.

В шестьдесят у Катеньки появился внук. Он лепил ей в волосы жвачку, приклеивал к табурету скотчем, словом - любил. Он называл ее "стаяя дуя", что означало "старая дура", требовал купить плюшевого оленя и рассказывал, как в детском саду какая-то странная девочка пришла в маминых туфлях.
Катенька млела, терпеливо сносила и жвачку, и чернильные пятна на одежде, и думала, как же это приятно, и ну ее, Вику, которая оказалась, если подумать, хорошим человеком, хоть у нее и внуков больше, и комнат.
А самое главное, что привязывать к себе больше было не надо. Да и сил, честно говоря, не осталось...